Дот Хатчисон – Дети лета (страница 34)

– Добро пожаловать домой, – просто сказал Вик, пока девочки в изумлении разглядывали новые помещения.

Побросав свои сумки, они накинулись на него с жаркими объятиями и в итоге повалили на диван. Предваряя падение, Прия успела подсунуть под спину Вика одну из декоративных подушек, смягчив приземление. Затем, ухмыльнувшись, она запрыгнула на диван рядом с ним. Виктория-Блисс начала что-то весело щебетать, а Инара, сияя глазами, крепко прижалась к нему, уткнувшись лбом в плечо.

Ужом проскользнув между мной и Эддисоном и лишь слегка напугав его, Стерлинг обхватила наши талии.

– Нынче у нас отличный денек, – тихо заметила она.

И мне пришлось согласиться, несмотря на все, что случилось раньше.

Эддисон промолчал, но лицо его озарилось мягкой светлой улыбкой, приемлемой лишь в кругу любимой семьи, и его молчаливая радость была выразительнее громогласных одобрений.

На следующий день, по пути на работу, Вик высадил девочек из машины у дома Эддисона, серьезно предупредив их о необходимости нормального отдыха, а вскоре к нам присоединилась и Стерлинг с завтраком. Ни одна из трех девушек не имела особых планов на утро, и я не сомневалась, что ночью они почти не спали, пребывая в головокружительной эйфории от своих новых апартаментов. Когда гостьи немного взбодрились, мы по очереди удалились в спальню, переоделись в купальные костюмы и направились в бассейн. Меня не удивило, что Инара и Виктория-Блисс надели сплошные купальники с закрытой спинкой. Пусть даже они уже спокойнее относились к наличию огромных крыльев бабочек, насильно вытатуированных на их спинах, но предпочитали, как обычно, не показывать их в смешанных компаниях.

Прия вышла в ярко-синем бикини и расстегнутой спортивной рубашке. Я заметила, как Эддисон вздохнул и прикусил зубами внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться и не умолять ее надеть что-то более закрытое, поскольку, при всем своем замечательном уважении к личностной независимости, воспринимал Прию как свою маленькую сестру. Не знаю, многим ли братьям вообще нравится, когда их младшие сестры (или, подозреваю, любые сестры) щеголяют в бикини. Потом появилась Стерлинг в клубнично-розовом раздельном купальнике с кокетливыми оборочками на боках, и уже обе щеки Эддисона втянулись, образовав два суровых провала.

– А твоя мать знает об этом? – спросила Элиза, показав на длинную татуировку на левом боку Прии.

– Она сама помогла мне выбрать салон и сопровождала меня на каждый сеанс, – рассмеявшись, ответила девушка.

В начале лета она упорно соскальзывала на французский язык всякий раз, когда не обращалась непосредственно к одному из нас, – видимо, за три года жизни в Париже ее мозг перепрограммировался. Хотя последние пару недель уже не пользовалась французскими словечками.

Я изогнулась на стуле, чтобы получше разглядеть ее шедевр. Прия сообщила, что делала тату все весенние месяцы, но не говорила нам, какой именно рисунок выбрала. Последний раз, когда она заезжала сюда в начале лета, финальный сеанс еще не зажил, поэтому она ничего никому не показала. Если размер вызывал некоторое удивление, то идеи и образы были абсолютно в стиле Прии. Сделанная наподобие цветного витража большая шахматная королева стояла на цветочном пьедестале. Его составляли жонкилии, каллы, фрезии – все те цветы, что оставлял чертов маньяк, убивший ее сестру и потом преследовавший саму Прию. Голову королевы увенчивал венок из цветов Чави – солнечно-желтых хризантем. Над этими хризантемами раскинули крылья две бабочки, достаточно большие, чтобы разглядеть их специфическую окраску.

Мне не пришлось приглядываться, чтобы узнать их: Древесница западная и Голубянка мексиканская, более детально прорисованные крылья которых красовались соответственно на спинах Инары и Виктории-Блисс.

– Мне подумалось, что я наконец способна оставить это в прошлом, – тихо пояснила Прия.

– Это?

– Ощущение жертвы. Как будто раньше оно давило на меня, и я постоянно думала, как же можно внутренне освободиться от него.

Бессознательно я коснулась пальцами шрамов на моей щеке, скрытых под слоем водостойкой пудры. Прия видела меня без макияжа, но Инара и Виктория– Блисс, по-моему, еще нет.

Впрочем, с другой стороны, помимо этих татуировок у каждой из них хватало собственных шрамов. Руки Инары навечно запечатлели жуткие последствия вечернего взрыва в Саду – ожоги и осколки оставили свои отметины, когда она стремилась спасти других Бабочек посреди того ужаса. На ладонях и пальцах Прии тоже остались тонкие бледные шрамы – свидетельства ее отчаянных попыток завладеть ножом, и еще более явный шрам пересекал ее шею, где прогулялось лезвие маньяка.

Шрамы означали, что мы пережили некое испытание, даже если эти раны еще болят.

Этот день принес нам очень нужное ощущение полного отдохновения, даже после того, как жара вынудила нас искать прохлады под кондиционерами. К вечеру температура слегка понизилась, и мы вернулись в патио, нагруженные припасами для приготовления сморсов[39], поскольку Стерлинг выяснила, что Инара в жизни сморсов не пробовала. Костровой ямы в этом комплексе не предусмотрели, но укороченные ножки одной из решеток гриля позволили развести достаточно высокий огонь, а Прия принесла фотокамеру, чтобы запечатлеть первую пробу десерта Инарой. Она закрыла глаза, словно пробовала нечто райское; капля расплавленного шоколада запятнала уголок ее рта, кусочек зефира прилип к носу, и я не могла дождаться, чтобы показать Вику эту фотку.

Но потом загудел мой рабочий телефон.

Все застыли, уставившись на этот умный аппарат, бесхитростно вибрировавший у моих кроссовок. Никто из нас сегодня не вспоминал о делах. Точно все мы резонно согласились забыть о них на день-другой. Просто… отложить воспоминания.

Наклонившись, Стерлинг взглянула на экран.

– Это Холмс, – тихо сообщила она.

Схватив мобильник, я приняла вызов.

– Рамирес.

– Мне плевать, что там говорит Симпкинс, – вместо привета сразу заявила она, – но у детей истерика, и вы им необходимы.

– У каких детей?

– Очередная троица с плюшевыми мишками, выкрикивая ваше имя, полчаса назад забрела на пожарную станцию. Приезжайте в больницу принца Уильяма.

Жила-была некогда девочка, которая боялась плакать.

Казалось, она плакала всю свою жизнь. Те несколько дней в больнице, после ареста папы, едва она начинала плакать, в палату сразу прибегали медсестра или сотрудница социальной службы, если, конечно, с ней не было ангела. Они принимались утешать ее нежными голосами и мягкими объятиями, таких нежностей девочка еще не знала, и она начинала чувствовать себя лучше, пока страх опять не завладевал ею. Потом девочку отправили в первую приемную семью, где имели значение только слезные мольбы, вознесенные к Богу. Она не знала, как вознести свои слезы к Богу.

Она не знала, как можно хоть что-то вознести к Богу.

Но ту семью лишили детей после того, как один из мальчиков потерял сознание в классе и врач обнаружил, что они все истощены и заморены голодом. Всех детей отправили в другие приемные семьи, и девочке понравился второй дом. Там жили веселая, добрая женщина и мужчина с грустными глазами и мягкой улыбкой, и он, видимо, всегда знал, какая из девочек больше всего страдала, поскольку говорил с ними тихо и ласково, опустив руки по швам. Он никогда не трогал их, не наказывал, очень заботился об их личном пространстве и никогда не называл их уменьшительными прозвищами.

Он никогда не называл ее «ангелом» или «малышкой», никогда не называл ее «красоткой».

Но потом произошла дорожная авария, и, в отличие от маминой, это был действительно несчастный случай, и очередную группу детей разобрали в другие семьи. В следующем доме жилось тоже неплохо – всех устраивало, что они вспоминали друг о друге только за столом, – но потом к ним приехала жить тяжело заболевшая сестра мужчины со своими детьми, поэтому мужчина и женщина не смогли больше заботиться о чужих детях.

И вот тогда девочку отправили в дом, где жила женщина, чье сознание днем затуманивали таблетки, а по ночам – алкоголь и снотворное, и она даже не знала, что ее муж делал с детьми, отданными им на воспитание.

Папе понравился бы этот муж.

Девочка плакала, потому что это не должно было случиться, никогда в жизни ее больше не должны были подвергать таким мучениям (никогда, говорила ангел, никогда ей больше не придется страдать от этого), но тот мужчина пришел в ее комнату и сказал, что ей это нравилось, ведь она знала, что делала, и понимала, что ей не хватало должной мужской заботы.

Но она не могла перестать плакать; никогда не могла.

19

– Стерлинг, отвези девочек к Вику. Пошевеливайся, Рамирес, нам надо переодеться, – сказал Эддисон, засыпав гриль песком из пожарного ведра, чтобы погасить пламя, и по возможности забрав остатки сладкого пиршества. Немного погодя все мы подключились к уборке и быстро побежали в его квартиру. Девочки забрали сумки и, простившись со мной объятиями и поцелуями, ушли вслед за Стерлинг.

Казалось, глупо тратить время на переодевание, тем более что мы не участвовали в этом расследовании, но я не могла появиться в больнице в шортах и открытом топе. Мы влезли в джинсы, а поверх топа я натянула футболку с длинными рукавами и эмблемой Университета Майами, подброшенную мне Эддисоном. Не прошло и двух минут после ухода девочек, когда мы тоже вышли из дома, и даже выехали с парковки раньше их.