Дороти Сейерс – Смерть по объявлению. Неприятности в клубе «Беллона» (страница 31)
Дайана ударила по тормозам и вылетела на поросшую травой обочину. Вверху шелестели на ветру сплетенные кроны деревьев. Она подбежала к передней машине, но та оказалась пуста.
Она огляделась. Если не считать луча света, исходившего от ее собственного автомобиля, тьма вокруг стояла египетская. Наступая на подол своего длинного платья, спотыкаясь о кочки, путаясь в зарослях папоротника и вереска, она принялась бродить вокруг, выкрикивая:
— Где вы? Где вы прячетесь? Ну, хватит дурака валять!
Ответа не последовало. Но вот наконец откуда-то сверху донесся высокий насмешливый звук свистульки. Мелодия была не джазовой, это была песенка, которую Дайана помнила с детства:
— Очень глупо, — сказала Дайана.
Звук был таким бесплотным, что, казалось, шел из ниоткуда. Она пробежала вперед, звук стал слабее; ветки ежевики вцепились ей в лодыжки, порвав шелковые чулки. Она раздраженно вырвалась из ежевичного плена и побежала в другом направлении. Мелодия смолкла вовсе. Внезапно окружавшие деревья и темнота показались ей опасными. Благостное действие алкоголя ослабевало, уступая место тревоге и страху. Она вспомнила карманную фляжку Прыща и стала продираться назад, к машине. Но ее огни, служившие маяком, вдруг погасли, оставив Дайану наедине с деревьями и ветром.
Приподнятое настроение, вызванное джином и веселой компанией, трудно сохранить в осаде темноты и одиночества. Теперь она бежала, охваченная отчаянием, громко крича. Какой-то корень, словно человеческая рука, схватил ее за щиколотку, и она упала, съежившись от страха.
Свистулька снова запела тонким голоском:
Дайана села.
— Ужас, внушаемый лесом в темноте, — послышался откуда-то сверху глумливый голос, — древние называли паническим страхом, или страхом великого Пана. Интересно наблюдать, что прогресс ничуть не преуспел в изгнании этого страха из распущенных душ.
Дайана посмотрела вверх. По мере того как глаза ее привыкали к темноте, она начала различать в кроне дерева мерцание серебра.
— Зачем вы ведете себя, как идиот?
— Главным образом ради саморекламы. Нужно уметь быть разным. Я всегда разный. Вот почему, милая леди, не я добиваюсь, а меня добиваются. Вы можете сказать, что это дешевый способ произвести впечатление, и это правда; но для пропитанных джином душ он достаточно хорош. На таких, как вы, уж простите, он действует почти безотказно.
— Я бы предпочла, чтобы вы спустились вниз.
— Догадываюсь. Но я предпочитаю, чтобы на меня смотрели снизу вверх.
— Можете торчать там хоть всю ночь. Подумайте, как глупо вы будете выглядеть там утром.
— О! Но по сравнению с вами у меня вид будет в самый раз. Для полуночных акробатических упражнений в лесу мой костюм подходит куда больше, чем ваш.
— Ладно, скажите, зачем вы это делаете?
— Ради собственного удовольствия, которое, согласитесь, является единственной побудительной причиной чего бы то ни было.
— Ну, тогда можете сидеть там в полном одиночестве сколько угодно. Я возвращаюсь домой.
— Ваши туфли не очень подходят для длинной пешей прогулки, но если вас это позабавит — вперед!
— Почему вы думаете, что я пойду пешком?
— Потому что ключи зажигания от обеих машин лежат у меня в кармане. Элементарная предусмотрительность, дорогой Ватсон. Думаю, пытаться отправить кому-нибудь сообщение через вашего спутника — тоже неплодотворная идея. Он пребывает в объятиях Морфея — еще одного древнего могущественного бога, хоть и не такого древнего, как Пан.
— Я вас ненавижу, — сказала Дайана.
— Тогда вы на верном пути к тому, чтобы полюбить меня, это вполне естественное развитие событий. Мы неотвратимо влюбляемся в высокое, когда видим его. Вы меня видите?
— Не очень хорошо. Видела бы лучше, если бы вы спустились сюда.
— И любили бы больше, вероятно?
— Вероятно.
— Тогда мне безопасней оставаться там, где я есть. Ваши возлюбленные имеют привычку плохо кончать. Молодой Кармайкл…
— Я тут ни при чем. Он слишком много пил. И был идиотом.
— И Артур Баррингтон…
— Я предупреждала его, что из этого не выйдет ничего хорошего.
— Совсем ничего хорошего. Но он все равно попытался и вышиб себе мозги. Не то чтобы это были хорошие мозги, но других у него не имелось. И Виктор Дин…
— Маленький негодяй! Это вообще не имело ко мне никакого отношения.
— В самом деле?
— Ну, вы же знаете: он упал с лестницы, разве не так?
— Упал. Но почему?
— Не имею ни малейшего понятия.
— Ой ли? А я думаю, могли иметь. Почему вы дали ему от ворот поворот?
— Потому что он был тупым маленьким занудой, так же, как и все остальные.
— А вы любите, чтобы все были разными?
— Я люблю, чтобы всё было разным.
— А когда вы видите, что они разные, вы стараетесь всех причесать под одну гребенку. Вы знаете кого-нибудь, кто был бы не таким, как другие?
— Да.
— Только до тех пор, пока остаюсь на своей ветке, моя Цирцея. Если я спущусь к вам, я стану таким же, как все остальные.
— Спусти́тесь — посмотрим.
— Нет уж, я знаю, где мне безопасней. Лучше вы поднимайтесь ко мне.
— Вы прекрасно понимаете, что я не могу.
— Конечно, не можете. Вы можете только опускаться все ниже и ниже.
— Вы пытаетесь меня оскорбить?
— Да, но это очень трудно.
— Спускайтесь, Арлекин! Я хочу, чтобы вы были здесь.
— Новый для вас опыт, не так ли — хотеть того, чего вы не можете получить. Вы должны меня за него благодарить.
— Я всегда хочу то, чего не могу получить.
— И чего же вы хотите?
— Бурной жизни… острых ощущений…
— Сейчас вы их получите. Расскажите мне о Викторе Дине.
— А что вы хотите о нем узнать?