DoRaH – Заложник одной роли (страница 2)

– Вы едва не задушили актрису, с которой работали, – произнесла доктор Кади, – и после этого вас выгнали из театра, я права?

Пациент кивнул. Он улыбался, вспоминая тот день. Он наслаждался лицом, которое всплывало в его воображении. Лицо испуганной жены, что осознала – муж её убьёт. Это было великолепно. Подобную эмоцию невозможно воссоздать, не оказавшись на пороге смерти.

– Вы осознавали, что делаете своими руками? – продолжала спрашивать доктор.

– Конечно. Это ведь делал я, а не кто бы то ни было. У меня нет раздвоения личности, если вы об этом.

– Для вас это плохая новость. Суд признал вас невменяемым. Потому вы сейчас здесь, а не в тюрьме. Но говоря такие вещи, вы ещё можете там оказаться.

Больному эти слова были безразличны. Кажется, он даже не слушал их, всё ещё погружаясь в воспоминания о том дне, с которого всё началось. Смотря, как глубоко этот молодой человек погрузился внутрь себя, женщина записала в тетрадь:

«Пациент имеет склонность к эскапизму. Он часто вспоминает произошедшие с ним события.»

Насколько навязчиво это желание уйти от реальности в прошлое? Чтобы разобраться в этом, Кади продолжила разговор.

– Это была ваша личная неприязнь к той девушке или вы хотели полностью погрузиться в сюжет?

– Она плохо играла, – тихо ответил пациент.

– Поэтому вы её душили?

– Это выступление было слишком важным.

– Своими действиями вы сорвали его.

– Главное, что Феникс успел выступить.

После выступления Феникса начались разбирательства. Театр попал в скандал. Люди оказывались посещать место, где выступают сумасшедшие! Именно так они назвали Харви. Сумасшедшим!

– А что, если он на нас кинется?

– Таким людям нельзя на сцену, они звери!

– У парня проблемы. Звёздная болезнь, я так считаю.

Слыша все эти шёпоты и крики в свою сторону, Харви лишь улыбался. Они ничего не понимают. Это ведь даже не актёры. Просто толпа, испугавшаяся того, что ей непонятно. Так устроено общество – оно призирает тех, кто отличается.

Чтобы очистить свою репутацию, театр принял нелёгкое решение. Он выгнал самого талантливого человека. Сделал это с позором, но без широкой огласки, без желания загубить карьеру того, кто был когда-то полезен. Многие ведь только из-за Харви и приходили на выступления. А большинство его коллег считали, что он просто оступился.

В любом случае, идти ему было некуда. По городу быстро поплыли слухи о безумном актёре.

Благо, родной отец не смотрит новости и ни с кем не общается. Когда Харви вернулся домой, кинув на пол тяжёлую сумку с вещами, тот окликнул его из своей спальни:

– Вернулся, недомерок? Принеси воды, мне плохо…

– Да, пап! Сейчас…

Несмотря на популярность, Харви с отцом жили не богато. Актёрам мало платят. Порой, за выступление можно не получить ни гроша. А если получается догнать золотую антилопу – все средства уходят на то, чтобы отец пожил ещё пару лет. Он был жутко болен.

Когда сын принёс стакан воды, тяжёлая туша, лежащая на подушках, медленно подняла большую голову. Мышиные внимательные глаза всмотрелись в него.

– Ты почему такой невесёлый? Выступление сорвалось?

– Нет, пап, всё хорошо. Просто… нам надо переехать. Этот город мне уже осточертел. Не могу в нём больше находиться!

Отец сделал два глубоких глотка. Прокашлялся. Вязкий хрип разнёсся по двухкомнатной квартире. Когда у старика начинались эти припадки – всё вокруг дрожало. Он рвал свою глотку и задыхался, особенно, если долго не пил.

Харви смотрел на это с фальшивым сожалением. Он медленно моргал, отводил взгляд, кусал ногти. За нервными размышлениями было сложно спрятать свои настоящие эмоции.

– Ты мне врёшь, – оскалился отец.

Будь он здоровее – взял бы ремень и отпорол его до синей кожи! Но годы взяли своё. Всё, что было доступно старику – это грозно молчать, прожигая сына взглядом.

– Чем раньше уедем – тем лучше, – ответил тот и ушёл из комнаты, забрав пустой стакан.

Кинув его в раковину, актёр впился в неё пальцами так сильно, что те забелели. Он стиснул зубы и заплакал, ударив кулаком по стене. Костяшки стали красными. Всё кончено.

– Вы хотите поговорить про своего отца? – задала вопрос доктор Кади, усевшись поудобнее.

Она открыла одну из папок, положив внимательный взгляд на текст. В нём написано, что отец Харви был военным. Это человек строгих нравов, железного порядка и неумолимой дисциплины. И пусть он никогда не воевал, всю жизнь прослужив в мирное время, даже так у него появились проблемы. Он был нервным человеком, властным, ибо того требовало высокое звание.

За непослушание отец наказывал сына. Ложь каралась ремнём и восьмью кругами вокруг дома. Не важно, день это был, или ночь. Не важно, какая погода за окном. Мальчик бегал и плакал, глубоко дыша. За плохие оценки он убирал всю квартиру, зашивал одежду и переписывал конспекты из старых тетрадей в новые. За опоздания отец лишал его сна, заставляя всю ночь считать минуты до будильника.

– Хотите или нет? – повторила вопрос доктор.

Пациент вздрогнул. При упоминании этого человека он начинал дрожать.

– Нет. Земля ему пухом, – сказал он и посмотрел под стол, – отпустите меня. Мне надо в туалет.

Его увели. Доктор Кади закрыла все документы, покачав головой. За несколько месяцев никаких улучшений. Пациент становится всё более замкнутым в себе, отказывается общаться с кем-либо.

Его повели на улицу, где прочие больные должны были дышать свежим воздухом. Но им там даже не пахло. Лишь вонь от дешёвого курева заполонила небольшой дворик, ограждённый от всего мира белыми кирпичными стенами и проволокой.

Пациенты редко сбивались в кучи. Большинство чаще всего предпочитало встать куда-нибудь в тень и молча ждать, когда их поведут обратно в палаты. А санитары сидели на скамьях, смотря за каждым и куря. Когда завели Харви, один из них усмехнулся.

– Вот и наш театрал! Сегодня покажешь нам шоу?

Тот не ответил. Когда его толкнули к остальным, но натянул посильней вязаную шапку на уши, встав у калитки.

– Расскажешь историю, Харви? Я тебе сигарету дам за рассказ!

В этом месте настолько воняло табаком, что курить было бессмысленно. Дым и так наполнял лёгкие, сжимал голову. Пациента начало подташнивать от смрада.

– Он не в духе, не трогай его, – толкнул другой санитар первого, – не хочет он твою сигарету.

Тот, кто попросил историю, чаще всего задевал Харви. Его звали Детч, он когда-то служил вместе с отцом бывшего актёра и знал того ещё совсем ребёнком. А потому чувство внутреннего долга перед старым товарищем не позволяло ему не обратить внимания на пациента каждый раз, когда тот появлялся в его поле зрения. Это ведь сын друга, как ни как. Кто будет за ним приглядывать, если не Детч?

К Харви подошёл высокий старик. Его кожа сморщенная, она сползала с лица, как тряпка со швабры. Сам он был настолько костлявым, что даже одежда не могла спрятать этого.

– Расскажи им историю. Возьми сигарету. Я хочу курить, – шепнул он, показав свои жёлтые зубы.

– Зачем мне? – поднял на него голову тот, – что мне за это будет?

– Ты знаешь, что.

Он подумал. Действительно, у него есть история. Замечательный рассказ, который точно понравится Детчу. Да, он должен это услышать!

Когда Харви стал приближаться к ним, мужчины начали улыбаться. Детч высунул из пачки одну сигарету, показав её парню.

– Решился?

– Да… Да, решился…, – усмехнулся актёр, от холода погладив себя по рукам, – я рассажу вам кое-что. Слушайте внимательно…

Весь мир – театр

Денег на то, чтобы уехать на другой край мира, не хватило. Получилось лишь перебраться в соседний город, снять однокомнатную квартирку рядом с метро, перевезти вещи и больного отца. Тот причитал, он не мог смириться с тем, что его судьба лежит в руках никчёмного сына.

–  Это место ещё хуже прежнего!

–  Прости, у меня почти не осталось денег. Ты будешь жить в спальне, а я на кухне, пока не найду новую работу…

–  Опять пойдёшь в театр? – нахмурился старик, – ты там ни копейки не заработаешь!

–  Но я же хороший актёр. Меня быстро полюбит новая публика.

–  Единственный человек, который тебя любил, умер. Ты хочешь работать клоуном? Развлекать толпу на сцене?

Во время их ссор в Харви часто летели предметы. Ноги старика были слишком слабы, чтобы подойти и ударить его, как и кулаки, впрочем. Всё, что он мог, это швырять в единственного родного человека посуду. А тот подбирал её с пола, прикрываясь локтями.