Дора Коуст – Гувернантка для чешуйчатой прелести. Переполох в драконьем поместье (страница 20)

– Спрашивайте, – любезно позволили мне.

– Я хотела узнать, почему в покоях леди Сабиры совсем нет портретов ее родителей? Ваша внучка – чудесный и смышленый ребенок. Она очень многое знает и может указать или принести то, что я называю, – подсластила я таблетку, которую намеревалась вручить. – Но при этом она совершенно не говорит. Совсем.

– Не совсем, не стоит сгущать краски, – ожидаемо не согласилась женщина. – Иногда она называет меня “ба” и лопочет что-то себе под нос.

– Ба – это не полноценное слово, – мягко пояснила я. – Когда я проходила обучение, у нас было несколько совместных пар с потоком нянь, и я хорошо помню, что профессор рассказывал о маленьких детях. Для них любое обучение – это в первую очередь интересная игра, но и быт нельзя упускать. Необходимо проговаривать вслух все, что ты делаешь, и, конечно, общаться с малышом на равных. И тогда когда-нибудь он обязательно начнет тебе отвечать.

Леди Волдерт мрачнела на глазах. Но и отступать мне уже было некуда. Ответственность за эту малышку теперь лежала на мне, а значит, именно мне полагалось разобраться с ее молчанием.

– Вы хотите сказать, что я недостаточно разговариваю со своей внучкой? – припечатала леди, пуская в меня первые незримые стрелы.

Я не стала ни соглашаться, ни опровергать ее слова. От греха подальше.

– Я хочу сказать, что для того, чтобы ваша внучка заговорила, мне необходимы портреты ее родителей. И лучше по отдельности, так я смогу придумать разные вариации занятий. И, конечно, нужны напольное зеркало и портрет девочки. А еще…

– Не много ли вы требуете?! – возмутилась леди, но как-то без огонька, как будто ее мои слова позабавили.

– Немного, и это только начало, полагаю, – оповестила я, скромно потупив взгляд. – Еще я хочу вас сразу предупредить, что отныне все трапезы будут лишены тишины, поэтому, если вы страдаете мигренями, вам лучше принимать пищу отдельно.

– Я не страдаю мигренями, – вспыхнула бабушка Сабиры, сжав губы гармошкой.

Так вот в кого девочка так воображала! Впрочем, чему удивляться? Дети всегда копировали тех взрослых, которые находились с ними рядом. Это как у животных. Перенимание повадок и привычек помогало выжить не одному поколению магов и людей.

Не зря же говорят: хочешь узнать, каков ты на самом деле, – посмотри на своего ребенка.

– И это замечательно, – искренне улыбнулась я. – Вы распорядитесь принести портреты?

Я не ожидала встретить сопротивление в этом вопросе. Но именно его и встретила. Нет, распорядиться принести портреты сына или внучки из галереи леди Волдерт не отказалась. Загвоздка возникла из-за портрета мамы девочки. Женщина не понимала, зачем я желаю привнести в их жизнь ту боль, которую они так долго выкорчевывали.

Что будет, когда ее сын вновь увидит портрет своей покойной жены? Зачем Сабире видеть его, если ей никогда уже не удастся узнать эту женщину?

Беседа выходила по-настоящему трудной, но я была вынуждена настаивать на своем. Обычно первые простые слова, которые говорили дети, относились именно к тем близким, какие их окружали. Мама и папа – что может быть проще?

Да и нужно напоминать малышке, как выглядит ее отец. Сам мужчина бывать дома чаще не мог, а даже если да, то зарывался в кабинете за работой – так рассказывала Марги. Он словно убегал в дела из реальной жизни, стараясь уйти в них поглубже и на подольше, что, естественно, сказывалось на его общении с дочерью.

И на ее общении с ним, а это уже было куда важнее.

И да, я прекрасно понимала, что своими требованиями могу разворошить старые раны, но действовала исключительно в интересах ребенка. Им всем следовало пережить эту смерть, отболеть ее и двигаться дальше, а не прятать эту боль туда, где бы она продолжала медленно вытягивать силы.

Да и девочка должна была знать, как выглядела ее мать. Повзрослев, она все равно станет задавать вопросы, а потому лучше заняться этим сейчас. Ведь потом она с удовольствием будет слушать о том, какой была ее мама и как сильно она ее любила.

У каждого из нас есть истоки. Я была уверена, что их нужно знать.

Через час наших занятий на ковре леди Волдерт сдалась под моим натиском и аргументами. Портрет молодой златовласой девушки был принесен откуда-то из архива, а я приступила к новой игре. Мы показывали, где находятся глазки, где расположены носы и даже губы. Уши, голова, лоб, брови, подбородок и щеки. Я продолжала прощупывать знания девочки, а она с удовольствием повторяла за странной тетей в моем лице.

Сидя в кресле недалеко от нас, леди Волдерт рассматривала портрет невестки. Перечислив все шаги к правильному развитию ребенка, которые помнила, я умолчала лишь об одном. Так и не смогла сказать вслух, что малышка нуждается в тесном физическом контакте. Объятия, любовь и живое человеческое тепло. Поцелуи в щеки и рука в руке – вот что еще требовалось девочке.

Однако в высших кругах было не принято так близко контактировать с собственными детьми. Матери часто отдавали чадо кормилицам, нянькам и воспитателям, а сами продолжали придерживаться собственного графика жизни.

Отцов дети и вовсе видели редко.

Не представляла, как можно считать подобное нормой. Мне повезло родиться в простой семье. Это уже потом отец получил наследуемый титул и земли, а потому мое изначальное воспитание кардинально отличалось от общепринятого.

Мое детство было счастливым, теплым и уютным.

– Красавица, не правда ли? – вдруг спросила леди, демонстрируя мне портрет своей невестки. – Вы чем-то даже похожи. Разрез глаз и, может, оттенок волос?

– По портрету трудно сказать, – честно призналась я.

Служанка леди Вулия вновь вернулась в гостиную. Смирившись с моей идеей, бабушка Сабиры приказала также принести из галереи ее портрет и портрет ее покойного супруга.

– Она была очень веселой, задорной, светлой, – улыбалась женщина, любуясь работой художника. – Когда она входила в комнату, все будто озарялось солнечным светом.

– Она была чудесной? – спросила я, для удобства расставляя портреты у стены.

– Она была лучшей. Другой такой не отыскать, – припечатала леди и все же передала мне портрет.

Однако обижаться на женщину я не стала. Лично мне казалось, что попросту не на что, хотя ее намек я уловила с лихвой. Что было странно в свете вчерашних сплетен. Леди Волдерт следовало определиться, подходящая ли я кандидатура для ее сына.

Впрочем, для меня это не имело никакого значения. Я хотела узнать больше о матери Сабиры.

– Ваша внучка очень похожа на свою мать, – оценила я и теплую улыбку, и открытый взгляд. – Она умерла в родах?

– В родах, – согласилась леди бабушка сухо и добавила глубокомысленно: – Иногда в этом деле даже целители оказываются бессильны. Ребенок – это дар Всевышнего, но только женщины знают, сколько уплачено за появление на свет этого чуда.

– Это все родственники девочки? – спросила я, кивнув на вереницу портретов, расставленную у стены.

В это же время юное дарование, вооружившись карандашом, по всей видимости, намеревалось отточить художественные навыки. Использовать при этом она собиралась не желтоватые листы бумаги, а портреты, но я вовремя перехватила малышку.

– Если вы намекаете на родителей Эрнесты, то в возрасте четырнадцати лет она осталась круглой сиротой. Ее родители были призваны ко двору для личной аудиенции с Его Величеством, но в Симурском лесу на их экипаж напали разбойники. Граф и графиня были убиты, а девушка попала во дворец в качестве королевской воспитанницы. Портреты ее родителей не сохранились, так как в их имении немногим после случился пожар. Что с вами, Алария? Вы побледнели.

– Я… – Горло сдавило спазмом и мне пришлось откашляться.

Выпустив Сабиру из рук, я лишь успела выхватить у нее карандаш, отчего девочка моментально расстроилась. Но я быстро показала ей, как на бумаге рисуются круги. И еще раз. И в третий, после чего предложила малышке повторить.

– Я… Просто ваш рассказ, – попыталась я объясниться, возвращаясь к беседе.

Пальцы отчего-то похолодели, и я сжала их в кулаки, попробовав согреть.

– Да в чем дело? – не выдержала леди Волдерт.

– Я уже говорила вам, что мои родители погибли, – напомнила я, буквально выуживая из себя слова. – История Эрнесты очень схожа с моей. Мне было шестнадцать, когда я видела своих родителей в последний раз. Будучи приглашенными на личную аудиенцию к Его Величеству, они привычно отправились в дорогу в экипаже.

– На них тоже напали в лесу? – правильно поняла меня леди.

Я кивнула.

– Как сказал кучер, – ему раненому удалось вернуться обратно в имение, у них просто не имелось ни шанса на спасение. Только брать у них толком было нечего: пара сережек и брошь у мамы, запонки у отца. Я до сих пор задаюсь вопросом: неужели человеческая жизнь стоит так дешево?

– Увы, моя дорогая, иногда эта цена еще меньше, – грустно ответила женщина.

Молчание между нами длилось минуту или две. Непрошеная слеза скользнула по щеке, но, быстро вытерев ее, я улыбнулась и взялась за портрет Эрнесты.

– Мама, – проговорила я, продемонстрировав девочке юную девушку немногим старше меня.

По щеке предательски скользнула вторая слеза, но я сжалась всем телом и постаралась взять себя в руки.

Кто бы знал, как мне не хватало моей мамы. Кто бы знал, как сильно мне хотелось ее просто обнять.