Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 55)
ОСТРАКИЗМ ГИПЕРБОЛА
И тут в дело вмешался Гипербол. Чтобы выйти из тупика, он предложил воспользоваться таким старым и забытым средством, как остракизм[27]. Казалось, что это средство прекрасно подходит для решения проблем, вставших перед Афинами в 416 г. до н. э., ведь с его помощью афиняне могли сделать однозначный выбор между Никием и Алкивиадом, каждого из которых отличали собственный политический курс и стиль руководства. Но уже четверть века ни один человек не подвергался остракизму, так как цена поражения – десятилетнее изгнание – была настолько велика, что лишь абсолютная уверенность в поддержке большинства могла сподвигнуть кого-либо на эту крайнюю меру. Все же со смерти Перикла никто из афинян не мог обладать такой уверенностью, а поскольку в 416 г. до н. э. Никий и Алкивиад имели примерно равную поддержку, ни один из них не желал делать эту рискованную ставку.
Гиперболу же, судя по всему, терять было нечего. Видимо, появление Алкивиада в роли вождя агрессивного крыла вывело Гипербола из числа потенциальных «кандидатов на остракизм», потому как в прошлом этой процедуре подвергались только крупные политические фигуры – лидеры партий. Гипербол «надеялся, что после изгнания одного из двух мужей он, как равный, выступит соперником другого» (Плутарх,
Остракизм марта 416 г. до н. э. обнажил критический изъян этой процедуры: она могла утвердить полномочия лидера или правомерность политического курса, поддержанного явным большинством, но была бесполезной в ситуации, когда такое большинство отсутствовало. Вероятно, всеобщее осознание этого недостатка объясняет, почему к остракизму в Афинах больше никогда не прибегали. В ретроспективе можно сказать, что для города было бы весьма полезно, если бы основные соперники рисковали подвергнуться остракизму в честной конкуренции друг с другом; остракизм же Гипербола не дал афинянам ни последовательного политического курса, ни единого руководства. Вскоре после этого они вновь избрали стратегами и Никия, и Алкивиада, а это означало, что их политика по-прежнему находится в тупике.
Поведение афинян в эти годы свидетельствует об их глубоком разочаровании. Нежелание Спарты выполнять условия мирного договора разрушило надежды Никия на искреннее сближение между двумя ведущими державами. Замысел Алкивиада, предусматривавший разгром Спарты силами широкой коалиции пелопоннесских государств, полностью провалился, а более скромная программа Никия по возвращению афинских территориальных потерь во Фракии и Халкидике так и не вышла из подготовительной фазы. Впрочем, мир позволил афинянам восстановить свой финансовый потенциал. К 415 г. до н. э. резервный фонд, вероятно, составлял не менее 4000 талантов. Тем временем зрелости достигло новое поколение молодежи, лишенное горького опыта войны и не помнившее ужасов спартанских вторжений. Хотя Афины обладали неоспоримой военно-морской мощью и достаточно сильным сухопутным войском, казалось, что они не способны употребить свою силу и жизненную энергию на то, чтобы по-настоящему обеспечить мир или же выиграть войну. Весной 416 г. до н. э. военная кампания против Мелоса предоставила афинянам необходимую отдушину для выпуска избытков энергии и накопившейся досады.
ЗАВОЕВАНИЕ МЕЛОСА АФИНЯНАМИ
Мелосцы были единственными из обитателей Кикладских островов, которые отказались присоединиться к Афинскому союзу, что позволило им наслаждаться всеми благами афинской гегемонии, не неся при этом никаких связанных с ней издержек. Они были дорийцами и, кажется, в ходе Архидамовой войны выступали на стороне спартанцев, чьей колонией они и являлись. Мелосцы отразили нападение афинян в 426 г. до н. э. и продолжали со всей неуступчивостью держаться за свою независимость, хотя афиняне начиная с 425 г. до н. э. включали их в списки налогообложения. Продолжение конфликта было неизбежно, ведь афиняне не могли допустить, чтобы маленький кикладский остров и дальше открыто пренебрегал их волей и авторитетом. В вопросах обороны мелосцы полагались на свои особые отношения со Спартой – фактор, который, по иронии, мог повлиять на выбор афинянами момента для атаки.
Потерпев ряд неудач в столкновениях со спартанским оружием на Пелопоннесе и со спартанской дипломатией на севере, афиняне очень хотели доказать, что по крайней мере на море спартанцы бессильны нанести им вред. Афиняне отправили на Мелос 30 кораблей, 1200 гоплитов, 300 лучников и 20 конных стрелков из числа собственных сил; их союзники, бóльшую часть которых, вероятно, составляли жители островов, послали 8 кораблей и 1500 гоплитов. Столь значительная доля союзников и островитян в войске заставляет предположить, что нападение не воспринималось ими как совершенно неоправданное. Мы также не находим свидетельств каких-либо разногласий по вопросу о вторжении среди афинян. При этом поход не выглядел столь важным, чтобы в нем участвовал либо Никий, либо Алкивиад, а потому во главе союзных сил встали Тисий и Клеомед. Перед тем как опустошить поля Мелоса, они отправили к его жителям послов, чтобы убедить их подчиниться добровольно.
Правители Мелоса отказались дать послам возможность обратиться к народу – должно быть, из опасения, что массы согласятся уступить их требованиям. Вместо этого они предложили им высказаться перед самими правителями и, возможно, перед советом, состоявшим из олигархов. Целью афинян было уговорить мелосцев сдаться без боя, и они надеялись достичь ее главным образом угрозами, а не какими-то иными средствами. Впрочем, подобный подход прекрасно соответствовал той линии поведения, которую афиняне недавно продемонстрировали в случае со Скионой, где политика мягкого отношения к вышедшим из повиновения союзникам уступила место террору как средству управления. Резкий и грубый тон, в котором афиняне разговаривали с мелосцами, не был чем-то исключительным для их культуры политического диалога. И Перикл, и Клеон в своих публичных выступлениях не стеснялись прямо называть афинскую гегемонию тиранией, а в 432 г. до н. э. посол Афин в Спарте использовал выражения, не сильно отличавшиеся от тех, которые прозвучали в Мелосском диалоге: «В нашем поведении нет ничего странного или противоестественного, коль скоро предложенную нам власть мы приняли и не выпускаем ее из рук под влиянием трех могущественнейших стимулов: чести, страха и выгоды. С другой стороны, не мы первые ввели такой порядок, а он существует искони, именно что более слабый сдерживается более сильным» (I.76.2).
Мелосцы, однако же, наотрез отказались уступать, имея на это две причины: во-первых, они полагали, что их дело правое, а поэтому боги не допустят их поражения, а во-вторых, они были уверены, что спартанцы придут к ним на помощь. Афиняне отмахнулись от угрозы спартанского вмешательства столь же легко, как они отвергли возможность вмешательства со стороны богов. О спартанцах они сказали, что «из всех тех, кого мы знаем, они совершенно откровенно признают приятное для них прекрасным, а полезное справедливым» (V.105.4), и мелосцам это не сулит ничего хорошего. Спартанцы действуют лишь тогда, когда обладают превосходством в военной мощи, и потому «невероятно, чтобы лакедемоняне переправились на ваш остров при нашем господстве на море» (V.109).
Афиняне продолжали осаду города до тех пор, пока голод, уныние и страх перед изменой в конце концов не заставили мелосцев сдаться. Афиняне проголосовали за то, чтобы перебить всех мужчин, а женщин и детей продать в рабство. Считается, что такое решение предложил или поддержал Алкивиад, но нет никаких доказательств, что Никий или кто-либо другой ему возразил. К этому времени афиняне уже полностью отказались от Перикловой политики умеренного правления, сочтя ее несостоятельной, и предпочли следовать более жесткой линии Клеона, надеясь с ее помощью предотвратить сопротивление и мятежи в будущем. Таковым могло бы быть рациональное объяснение их нового курса, но эмоции наверняка сыграли здесь ничуть не меньшую роль. Несомненно, Фукидид думал и об этом эпизоде, когда назвал войну «жестоким учителем».
НИКИЙ ПРОТИВ АЛКИВИАДА
В политическую практику афинской демократии Никий и Алкивиад привнесли утонченность и технологии, напоминающие современному читателю о политических кампаниях нашей эпохи, когда обсуждение проблем подменяется обсуждением личностей, а каждый политик старается создать себе благоприятный имидж с помощью всевозможных неординарных выходок. Столь новаторские методы, кроме прочего, требовали от каждого претендента наличия крупных сумм свободных денег. В 417 г. до н. э. Никий, эксплуатируя образ благочестивого и религиозного человека, устроил впечатляющую демонстрацию своей преданности богам. Он воспользовался церемонией освящения храма Аполлона на Делосе, чтобы превратить ее в захватывающее зрелище, придав хоровой процессии невиданное ранее великолепие, строгость и драматизм. На рассвете Никий повел группу афинян с соседнего острова Рения по мосту из лодок, которые он изготовил заранее, чтобы их хватило на перекрытие пролива между двумя островами, и украсил богатейшими коврами самых восхитительных расцветок. Зрителям на Делосе казалось, что облаченный в роскошные одеяния хор, сопровождавший процессию своим пением, шествовал прямо по воде навстречу восходящему солнцу. Далее Никий посвятил Аполлону изготовленное из бронзы пальмовое дерево, которое вскоре стало достопримечательностью, и передал во владение бога участок земли, стоивший не менее 10 000 драхм. Доходы с него должны были идти на проведение священных пиршеств, во время которых богов просили о благословениях в адрес дарителя. Плутарх замечает, что «в этих поступках многое, на первый взгляд, вызвано жаждой славы и показною щедростью» (