Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 106)

Первым был допрошен, а затем привлечен к суду Эрасинид. Его признали виновным в незаконном присвоении государственных денег и пренебрежении должностными обязанностями, после чего заключили в тюрьму. Вероятно, с него начали потому, что он был легкой мишенью, или же по той причине, что именно он, как стало известно, предложил в ходе совещания на Аргинусах забыть о пострадавших и погибших в битве и двинуться всем флотом в Митилену. Далее перед Советом пятисот со своими докладами выступили остальные пять стратегов. Следуя своей изначальной тактике, они заявили, что в произошедшем виновата только погода. Возможно, узнав, что оба триерарха избежали ответственности по предъявленным им обвинениям, стратеги надеялись восстановить единую линию защиты, но если так, то они опоздали. Совет вынес решение взять оставшихся пятерых стратегов под стражу и передать их дело на рассмотрение народного собрания в его функции судебного органа. Там Ферамен зачитал первое письмо стратегов, в котором они указывали на бурю как на единственную причину произошедшего, и вместе с другими обвинил их в гибели выживших и непогребении павших.

Как мы можем догадаться, Ферамен и Фрасибул были рассержены тем, что стратеги отступили от согласованной версии событий и сыграли против них. Триерархи также могли считать, что возвращаться к первоначальной тактике уже слишком поздно. Теперь, зная все подробности, афиняне наверняка станут искать виноватых и сурово их покарают. Вопрос был лишь в том, кто попадет под удар. Ферамен преуспел в своем напоре, и злость афинян обрушилась на стратегов. На собрании их сторонников криками заставили замолчать и не дали обвиняемым положенного времени на то, чтобы произнести речь в свою защиту. Оказавшись под таким давлением, они, разумеется, выступили против тех, кто их обвинял. Они настаивали на том, что ответственность за спасение пострадавших и сбор трупов была возложена на Ферамена и Фрасибула: «Если уж хотеть во что бы то ни стало кого-нибудь обвинить за то, что жертвы морского боя не были подобраны, то в качестве обвиняемых могут предстать только те, кому это было поручено сделать». При этом они не отрекались и от исходной линии защиты, заявляя, что «ужасная буря была единственной причиной того, что пострадавших в бою не удалось подобрать» (Ксенофонт, Греческая история I.7.6). Для подтверждения своих слов они привлекли свидетельства кормчих и моряков, и это произвело на слушателей сильное действие. Собрание было готово согласиться с тем, что стратеги последовательно придерживались единой версии произошедшего, но при этом умолчали о поручении, данном триерархам, из соображений порядочности, а также потому, что буря в любом случае сделала его выполнение невозможным.

Ксенофонт сообщает, что стратеги уже «склоняли народное собрание к снисхождению» (Греческая история I.7.6), и всем казалось, что будет принято умеренное и разумное решение, но тут в дело вмешался случай. Раньше, чем могло начаться голосование, стемнело, и поэтому собрание решило отложить оглашение вердикта до следующего дня и постановило, что Совет пятисот должен внести предложение по процедуре судебного процесса.

По еще одному стечению обстоятельств всего через пару дней должны были состояться Апатурии – праздник, в ходе которого проводились торжественные обряды, посвященные рождению, возмужанию и вступлению в брак. Апатурии собирали вместе членов семей со всей Аттики. Обычно эти торжества сопровождались всеобщей радостью и буйным весельем, но в тот год семейные встречи служили лишь печальным напоминанием об отсутствующих молодых людях, погибших в Аргинусской битве. Они вновь пробудили глубокое негодование, мишенью которого стали те, кто, по мнению народа, был виновен в произошедшем. Когда собрание, как и планировалось, открыло заседание на следующий день, родственники павших с обритыми в знак траура головами стали требовать возмездия и «умоляли наказать виновных в том, что были лишены погребения те, кто погиб, сражаясь за отечество» (Диодор XIII.101.6).

В ответ на это Калликсен, один из Пятисот, внес на обсуждение Cовета судебную процедуру, которая была максимально невыгодна для стратегов. Он предложил прекратить дальнейшие дебаты и сразу перейти к голосованию, которое определит, виновны они или нет. Вопрос ставился на голосование в самой предвзятой формулировке: виновны ли стратеги «в том, что не подобрали победителей в морском бою» (Ксенофонт, Греческая история I.7.9). В случае обвинительного приговора их ждала смертная казнь и конфискация имущества. Наконец, судить стратегов предстояло вместе, и одним голосованием собрание должно было решить судьбу всех. Совет одобрил это предложение, несмотря на всю его непривычность и тенденциозность, и не оставил стратегам ни единого шанса хоть как-то повлиять на враждебную атмосферу, в которой заседало это второе собрание.

Прения на собрании были крайне эмоциональны. Один человек, заявивший, что он чудом спасся из битвы, вспомнил, как тонувшие рядом с ним люди просили его передать афинянам, что «стратеги не приняли мер к спасению тех, кто совершил блестящие подвиги во славу отечества» (Ксенофонт, Греческая история I.7.11). В столь накаленной обстановке в защиту обвиняемых отважился говорить Евриптолем, близкий родственник и сподвижник Алкивиада. Он обвинил Калликсена в том, что выдвинутое им предложение незаконно, тем самым апеллируя к графэ параномон – относительно недавно введенной в Афинах юридической процедуре, призванной стоять на страже существующих законов.

Согласно этой процедуре, принятие внесенного кем-либо законодательного предложения откладывалось до тех пор, пока предложивший сам не предстанет перед судом по подозрению в том, что он подал противозаконное предложение, и не будет оправдан. Некоторые участники собрания приветствовали инициативу Евриптолема, но немало было и тех, кто придерживался противоположного мнения. Один из последних потребовал включить Евриптолема и его сторонников в число обвиняемых по делу стратегов, и эта идея получила такую мощную поддержку, что жалоба Евриптолема на Калликсена была отозвана.

Таким образом, собрание вернулось к первоначальной процедуре, по которой все стратеги осуждались на смерть одним голосованием. Однако некоторые из пританий – коллегий Совета, избираемых по жребию и поочередно председательствовавших на собрании, – отказались ставить этот вопрос на голосование по причине его противозаконности. В обоснование своей позиции они приводили два веских довода. Во-первых, судить обвиняемых скопом противоречило сложившейся практике народного собрания, и в частности постановлению Каннона, по которому дело каждого подсудимого должно было рассматриваться отдельно. Во-вторых, стратегам не дали ни времени, ни возможности выступить в свою собственную защиту, как того требовал закон. С этими аргументами было бы трудно спорить, но Калликсен, чувствуя неприязнь толпы по отношению к стратегам, даже не попытался выступить с опровержением. Вместо этого он предложил записать в число обвиняемых по делу и строптивых пританов, на что народ ответил шумным согласием.

Пританы были испуганы настолько, что отозвали свои возражения и согласились допустить инициативу совета к голосованию. По чистой случайности членом совета на тот год по жребию был выбран Сократ, и это единственный государственный пост, который он занимал за всю свою жизнь. К тому же именно его фила формировала пританию в тот месяц, и, по еще более удивительному совпадению, сам Сократ в тот день оказался исполняющим обязанности простата (председателя собрания). Он единственный из пританов твердо стоял на своем, отказываясь ставить вопрос на голосование. Годы спустя, уже после окончания войны, Платон запишет автобиографический рассказ своего учителя Сократа, который тот включил в собственную защитную речь перед афинским судом: «Я, единственный из пританов, восстал против нарушения закона, и в то время, когда ораторы готовы были обвинить меня и посадить в тюрьму и вы сами этого требовали и кричали, – в то время я думал, что мне скорее следует, несмотря на опасность, стоять на стороне закона и справедливости, нежели из страха перед тюрьмою или смертью быть заодно с вами, желающими несправедливого»[56] (Апология Сократа 32b–c). Но даже перед лицом столь принципиальной позиции страсти на собрании не утихли, и слушания продолжились.

Вновь бесстрашно выступил Евриптолем и предложил воспользоваться другими процедурами, не менее строгими к обвиняемым, но позволявшими судить каждого из них в отдельности. Он явно полагал, что вызванные событиями чувства – скорбь, ставшая лишь сильнее после Апатурий, и ненависть, которую раздували ораторы, – очень скоро улягутся и что одиночные судебные процессы дадут подсудимым шанс оправдаться и воззвать к разуму. Он произнес блестящую речь, в которой предостерег афинян от противозаконных действий и напомнил собранию о великой победе, которую одержали обвиняемые стратеги. Он почти добился своего, и предложение судить стратегов по отдельности получило большинство голосов, но в ходе парламентских маневров этот результат был отменен. Состоялось повторное голосование, и на этот раз собрание высказалось за требования Совета. Как итог, все восемь стратегов были приговорены к смерти, включая тех двух, которые вовсе не вернулись в Афины.