Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 623)

Читать не хотелось, я перелистывала иллюстрации.

Кэрролл говорил, что мир превращается в эту книгу.

И мистер Икс придерживается того же мнения.

А я подумала, что это неправда: мир и раньше был таким.

В эти самые минуты совсем неподалеку от Кларендона люди, которых принято считать здравомыслящими и нормальными, поднимаются на сцену и вздымают молотки, чтобы освободить замурованную канарейку или голенькую девочку, которая с ужасом взирает на своего освободителя. И я – часть этого мира. И в этом же мире миссис Гиллеспи готовит свои пирожки, а Гетти Уолтерс попеременно смеется и плачет. В этом самом мире с его ночами и днями я когда-то любила мужчину и он когда-то любил меня, здесь же я вонзила в человека нож – вонзила нож в пациента, о котором должна была заботиться. Мир ментальных театров, запретных представлений и поисков сокровища. Мир ужасных Десяти, мир, в котором умерли мистер Арбунтот и Мэри Брэддок. Мир, в котором люди, подобные Дойлу и Кэрроллу, пишут о выдуманных ими мирах.

Мир, в котором вы, незнакомый читатель, заглянули в мою беспорядочную хронику.

Потому что, несмотря на все различия между нами, по крайней мере, это у нас общее.

Этот единый и страшный мир.

Услышав, как часы в холле пробили два, я решила, что мне пора в этот мир углубиться.

Только одну деталь я не предусмотрела: неделю назад я подарила свою шаль сахарной женщине, а другой у меня не было. В Кларендоне мне шаль и не требовалась, но вот в ночную пору возле моря, где рев ветра возвещал о бурях и мести, мне сильно ее недоставало. Конечно, от свечки снаружи никакого проку быть не могло, поэтому я ее и не взяла. Ну а отсутствие чепца избавляло меня от опасений, что он улетит с моей головы. Пучок волос на голове слегка растрепался, но все же пока выдерживал порывы ветра.

Преимущество мое состояло в том, что я родилась здесь, в прибрежном городе с его песком и причалами. Девочками мы иногда играли на пляже ночью. Сегодня на ночном пляже редко встретишь девочку – если только во время представления и без одежды, – но в те годы мы еще могли выйти ночью поиграть на пляж, ведь девочки тогда умирали повсюду. А если все равно, где встретить смерть, – дома от дифтерии или на улице, когда на тебя падает цветочный горшок или целая стена, или в школе, где одноклассницы устраивают тебе темную, – тогда как-то легче воспринимается вероятность умереть от ночного происшествия на берегу. Вообще-то, если ты не одна, а с подругами, пляж был самым безопасным местом из тех, что я перечислила. Но тогда были другие времена.

Теперь жизнь в целом улучшилась, и смерть, как следствие, пугает больше.

Я шла впотьмах по песку, который, стоило мне всколыхнуть его ногой, поднимался столбом из-за немилосердного ветра. Ветви в рощице покорно гнулись под властью этого невидимого диктатора, а почти все рекламные плакаты либо сорвались со стволов деревьев, либо были похищены мальчишками. Далекие волны колотили о берег с упорством крепких мужчин. Я помолилась небу, чтобы не пошел дождь. Место было самое подходящее для молитвы. Я остановилась на краю рощи и перевела дух.

Передо мной простирались бараки – черная бесформенная масса.

Куда именно ходила Мэри? Как это выяснить?

Я видела только, как она направлялась к этим сгоревшим строениям, я даже не была уверена, входила ли Мэри в одно из них.

Но других вариантов у меня все равно не было.

Я вздохнула поглубже, внутренне готовясь выйти из-под защиты деревьев, когда сквозь рокот волн и завывание ветра расслышала новый шум – у меня за спиной.

Это было похоже на треск веток.

Я оглянулась, но не увидела ничего страшнее, чем мой собственный страх.

А ведь известно, что худший из призраков не так опасен, как страх перед ним.

Единственное хорошее, что было в этом треске, – что он сыграл роль щипка для моего мягкого места (да простит меня читатель).

Если до этой секунды я раздумывала, откуда взять смелости, чтобы покинуть тенистое убежище и добежать до бараков, теперь этот путь представлялся мне единственным надежным планом.

Я кинулась к обгоревшему углу, за которым укрывалась в прошлую свою ночную вылазку; я высоко поднимала юбку и пребывала в уверенности, что кто-то или что-то преследует меня по пятам. Но на бегу я ни разу не обернулась. В подобных случаях всегда предпочтительнее поступать так, как велит Священное Писание, а не уподобляться жене Лота.

Только добравшись до стены, я посмотрела назад. И не увидела ничего, кроме песка, вздыбленного ветром, который заметал мои следы с такой яростью, как будто они причиняли ему боль.

Бараки представляли собой заброшенные рыбацкие хижины, в них давно никто не жил, они были настолько бесполезны, что не годились даже для сноса, и городские власти так и не придумали, что с ними делать. Уличная ребятня обожала играть там с привидениями – а может быть, и наоборот. Два ряда лачуг растянулись вдоль берега не меньше чем на сотню ярдов. В их существовании наступил момент, когда они почернели, выгнулись и утратили представление о форме: то были сгоревшие бараки, именуемые так с тех пор, как давнишний пожар наложил на них вечное проклятие.

В общем, не лучшее место для ночных визитов.

А ветер делал его только хуже. Все, что плохо держалось, стукало и хлопало. Все, что держалось хорошо, скрипело.

Я рассудила так: что бы ни искала Мэри в ту ночь – или оно само ее искало, – оно не могло помещаться в первой линии бараков, которые на виду, и в самых поврежденных тоже не могло. Если Мэри забралась так далеко, значит ей требовалось место понадежнее.

Поэтому я приняла решение осмотреть хорошо сохранившиеся бараки второй линии, которых было немало, но все же меньше половины.

И вот на одной из не тронутых огнем стен я увидела нечто похожее на проблеск огня в окошке.

Увидела и тотчас перестала видеть.

Страх сжимал мне горло.

Но теперь я понимала, что не ошиблась. Там внутри кто-то был.

Вообще-то, этот кто-то мог оказаться кем угодно: и нищим, и бродягой, и Бёрчем, и даже Шляпником. Но это моргание света, так похожее на моргание глаза, заставило меня поверить, что кто бы ни таился в бараке, мой путь лежит именно к нему.

Я подумала: а вдруг этот кто-то примет меня за Мэри – хотя бы в ночной темноте? А если примет – это будет хорошо или плохо?

Я подошла к черному проему входа.

Молчать не имело смысла.

– Доброй ночи, – сказала я.

Двери не было, я заглянула внутрь.

Внутренность барака населяли порождения моего ужаса: языки копоти на стенах, веревки с петлями для висельников, искореженный остов лодки. Все самое страшное – в одном месте.

Я сделала шаг вперед, чтобы выглянуть из того окошка, в котором я снаружи видела проблеск света.

Но света не было. И все-таки там, в этом месте, что-то находилось.

Я его чувствовала.

В конце концов я подошла к лодке – и тогда из нее выскочила белая фигура и нависла надо мной, открыв рот, как будто собираясь насытить мною свой голод.

Но было и кое-что пострашнее рта. И пострашнее всклокоченной гривы волос с налипшим песком, как у мифического чудовища. И пострашнее, чем взгляд охваченного лихорадкой мертвеца.

Страшнее всего была кривая палка, воздетая над ее головой.

– Вы не она, совсем и не она!!

Я забилась в угол и махала безоружной рукой.

– Совсем вы не она!!

– Нет… Но… я подруга.

Существо замерло, глаза остекленели, палка зависла в воздухе.

– Подруга кого?

В общем и целом существо не было злым. Оно рассуждало, анализировало варианты. Несомненно, оно не однажды попадалось в ловушку. Просто на его острове было слишком шумно.

– Подруга… Мэри… Мэри Брэддок.

Оно немного успокоилось.

Достаточно, чтобы я сумела разглядеть, что с его угловатым лицом что-то не так – какая-то кожная болезнь. А на шее у него болталась какая-то бляха, какие бывают у собак, – она висела на ошейнике; еще одно кольцо на шее было порвано. А из-под обрывков рубища, в которое существо было одето, проглядывала женская анатомия в самом постыдном, то есть бесстыдном, виде, отмеченном темными знаками проказы, – такая же тусклая, истонченная и белая, как убывающая луна.

Она была худая, как третий всадник Апокалипсиса.

– Что там мисс Мэри? – спросила женщина.

– Она умерла.

Вот что хорошо в плохих новостях: мы делимся ими, как едой, и они делают нас человечнее.

Палка опустилась, а потом упала на пол.

И вот уже я говорю то, что, как мне казалось, не буду говорить никому, поскольку до этой минуты другие говорили эти слова мне:

– Приношу соболезнования.

Она изъяснялась на жаргоне сокровищ: свои пристанища именовала «сундуками», а вместо «нашли» говорила «зацапали». Сколько же ей лет? Сначала мне показалось, что мы ровесницы, но с каждым словом она все больше молодела.