Дон Холлуэй – Последний викинг. Сага о великом завоевателе Харальде III Суровом (страница 30)

Обычно средневековые битвы начинались с обмена стрелами, болтами и копьями до того, как выступит пехота, а кавалерия подключалась, когда необходимо было зачистить поле от оставшихся в живых, уже после того, как ряды противника нарушены. Однако в Тройне в сторону арабов поднялся пылевой вихрь, который дул им прямо в лицо так, что они просто не смогли построиться перед сражением. Маниак тотчас же отправил в бой тяжелую кавалерию – катафрактарий — катафрактов, всадников и лошадей, всех задрапированных до колен и в полностью закрытых шлемах, также облаченных в кольчуги.

Задачей катафрактов как средневековых аналогов современных боевых танков было смять вражескую пехоту. Несмотря на то что они несли копья (kontarion) и длинные мечи, главным оружием такой кавалерии была кувалда (bardoukion) – длинноручный жезл с круглым или ребристым бойком. Сам вид катафрактов, несущихся к ним из пыльного облака, должен был вогнать сарацинов в оцепенение. «В предвкушении победы они бесстрашны, но когда удача от них отворачивается, они обращаются трусами, – сообщал Лев VI своим генералам о мусульманах. – Они считают, что всё идет от Бога, даже зло. Если терпят поражение, то не сопротивляются, поскольку такова воля Божия. Как только силы противника начали превосходить – считай, они побеждены».[35]

«За ними Вильгельм, сын Танкреда, могучий воин, – сообщил занимающий пронормандскую позицию Малатерра, – в лучах воинской славы, повел за собой на битву авангард греческой армии и одолел врага со своими рыцарями прежде, чем греки появились на поле боя. Он отчаянно побил многих, вынудив оставшихся ретироваться, и вышел победителем». На самом деле в сражении участвовало лишь триста нормандских рыцарей, а это значит, что они, скорее всего, только гнали убегающих солдат противника. По словам Скилицы, было убито около пяти тысяч африканцев.

Говорят, сарацины бежали на северо-восток Черами, где их зарезали в таком количестве, что реку, окрашенную кровью в красный цвет, переименовали в Сарачену. «Когда наши войска погнали врага, – записал Малатерра, – греки прибыли на поле боя и воспользовались возможностью поубивать».

Конечно, в центральных и передних рядах византийской пехоты был Харальд со своими варягами. Это соответствует их привычному modus operandi как наемных воинов – первыми воспользоваться возможностью ограбить убитых и захватить вещевой обоз сарацинов, пока кавалерия гнала всех обратившихся в бегство. Малатерра сетовал, что «они делили всё между собой, не оставляя нашим людям ничего, поскольку тех на месте не оказалось – они были в другой части армии».

По мысли варягов, это был как раз тот случай, когда кто успел, тот и съел. Если Вильгельм Железная Рука, его брат Дрого со своими людьми желали обрести славу, а не завладеть сокровищами, это был их выбор.

Эмир ибн-Миузз бежал на побережье. Весь остров был открыт для захвата. Битва при Тройне бесспорно станет поворотной точкой в порабощении Сицилии.

Но не так, как ожидали победители.

X

Мятеж

Мой владыка часто поднимался Разрушать французов мир. Для решительного короля небыстрая была Дорога в покои дамы.

Маниаку понадобилось примерно два года, чтобы выгнать эмирских сарацинов из Сицилии, но чтобы увидеть, как всё вернулось на круги своя, – лишь несколько месяцев; тем временем Харальд снова оказался на «итальянском материке» и готовился сражаться с бывшими союзниками. Он стоял со своими варягами близ реки Оливенто в Апулии, на итальянском «каблуке», вместе с несколькими тысячами византийских наемников, в полной готовности сломить около тысячи лангобардов и нормандских мятежников, среди которых были братья из Отвиля – Дрого и Вильгельм Железная Рука. Однако теперь византийцам придется воевать без стоящего во главе Маниака.

Жадный, властный автократ сам себе обеспечил полный крах. После победы в Тройне он держал себя благопристойно, в благодарность Пресвятой Богородице приказал построить монастырь близ поля боя и пожертвовал икону святой Люсии – святой покровительницы Сиракузы, ослепленной и замученной до смерти за свою веру. (Вокруг него выросла деревня, в которой первоначально заселился византийский гарнизон для охраны завоеванных земель. А после 1230-х годов деревня выросла и вокруг замка, построенного императором Священной Римской империи Фридрихом II, которая до сих пор известна как Маньяче.)

Однако подлинный нрав Маниака дал о себе знать. Когда нормандцы и лангобарды возмутились, что византийцы и варяги в Тройне требовали большую часть боевых трофеев, то отправили к византийскому полководцу со своими требованиями одного из наемных воинов, владеющего греческим, Ардуина Ломбарда. По словам Малатерры, «он должен был попросить Маниака поделить добычу поровну, либо немедленно, либо уже после того, как оценит их заслуги».

Сам Ардуин прекрасно нажился при грабеже, захватив отличного боевого коня. По словам современного им монаха-бенедиктинца и историка Амата из Монте-Кассино, который писал об этом спустя сорок лет, «командир [Маниак] трижды потребовал его коня, но Ардуин отказывался его передать, заявляя, что завладел им благодаря своей отваге и воле Божьей».

Малатерра согласился: «Разгневанный генерал воспринял это как вызов своему авторитету, считая, что право первым выбирать трофеи за ним. Он приказал побить Ардуина дубинами при всем лагере, чтобы пристыдить наших людей». «По жестоким греческим обычаям, – заключил Амат, – Ардуина раздели, избили и забрали у него коня».

О наказании, кажется, написано слишком подробно, и не надо забывать, что и Малатерра и Амат в изложении событий занимали пронормандскую позицию, однако в конце концов эта расправа привела к должному результату. Нормандцев обманули по поводу доли добычи, теперь оскорбили и лангобардов. «Когда Ардуин рассказал, что произошло, – записал Малатерра, – наши люди плохо это восприняли и хотели напасть на греков. Ардуин смог их удержать, только предложив лучший план, а именно, что скроет свою злость и отомстит тогда, когда Маниак будет меньше всего этого ожидать».

Византийский генерал не последовал совету Льва Мудрого. «Достаточно часто успешные люди беспечно относятся к своей собственной безопасности, – написал в “Тактике” император. – Они смотрят сверху на подчиненных и забывают о своей уязвимости. Так, сам успех часто вредит успешным людям больше, чем невезучим».

И теперь Маниак усугубил свою ошибку. Он хотел схватить ибн-Миузза, которого привез бы в Константинополь и провел на параде победы, достойном римских завоевателей древности, а после предать смерти любым необычным способом, который придумает император. Однако теперь Маниак узнал, что эмир не только сбежал с поля боя – он вообще сумел сбежать с Сицилии, перехитрив архонта Стефана. О сарацинах в Тройне Скилица написал: «Их предводитель бежал, потерпев поражение, на побережье, поднялся на борт быстрого корабля и сбежал домой. Узнав об этом, Маниак был в бешенстве».

Автократ вызвал бестолкового адмирала в лагерь, чтобы сделать ему выговор, но вновь позабыл о предостережении Льва: «Как сказал кто-то из древних, если с оправданным страхом обращаться аккуратно, он усиливает чувство безопасности, но неуважительное слово, сказанное в порыве, опасно – оно открывает путь к возмездию».

«Когда Стефан прибыл на встречу, Маниак злобно его бранил и несколько раз отстегал по голове хлыстом. Он назвал того беспомощным трусом, предавшим императора, – записал Скилица. – Стефан тяжело пережил такое жестокое обращение и оскорбления и немедленно отправил письмо Орфанотрофу, в котором сообщил, что Маниак организовывает в империи восстание».

Со стороны так вполне могло показаться. В Италии лангобарды выражали недовольство высокими налогами и набором рекрутов среди населения для сицилийской операции. Отряды Ардуина и их нормандские союзники под предводительством Райнульфа Дренго и Вильгельма Железной Руки чувствовали, что могут выиграть больше, выступая против Византии, чем на ее стороне, но Ардуин пока помалкивал. «Маниак, не зная, что у них на уме, одобрял сдержанность рыцаря [Ардуина] и обещал того вознаградить, – записал Малатерра, – хотя за спиной высмеивал его и презирал».

«Ардуин воспринял это спокойно, – записал Амат, – но вынашивал планы отмщения».

Нормандцы и лангобарды были бы умнее, переманив Харальда с варягами на свою сторону. Однако у Харальда с Маниаком были совершенно другие взаимоотношения. В Сиракузе, как говорится в «Гнилой коже», он дал Гиргиру понять, каковы его взгляды относительно дележа добычи:

…В результате грабежа [Нордбрикт] пожелал завладеть самыми ценными вещами, но Гиргир сообщил, что бережет их для императора. Нордбрикт сказал, что, в соответствии с их договоренностью, он имеет на них право и ничего не отдаст, даже если придется побороться. Он напомнил Гиргиру, что тот обязан варягам за то, что завладел сокровищами и добился таких великих свершений.

Маниак, безусловно, ценил Харальда больше, чем Ардуина и нормандцев, и, как всегда, – если верить сагам – ему уступил. Как у наемника, причин идти против стратига и вставать на сторону нормандцев у Харальда не было, поскольку служба у Маниака приносила большие доходы. «Все деньги, которые не тратились на военные походы, – признается “Гнилая кожа”, – он с тайными курьерами отправлял на Север, ко двору короля Ярослава, на хранение. Этих сокровищ было так много, что даже веса их никто не знал. Такое можно было предвидеть, поскольку Харальд совершал набеги в самых богатых землях мира, где сосредоточена большая часть золота и богатств. Они свидетельствовали о том, что он сражался не с пастухами».