Дон Холлуэй – Последний викинг. Сага о великом завоевателе Харальде III Суровом (страница 22)

Роман повысил его до катепана (предводителя войска, капитана) Нижней Мидии, расположенной на юго-востоке Анатолии. В октябре 1031 года Маниак снова продемонстрировал свое коварство, подкупив мусульманского правителя Эдессы, чтобы тот передал город в его руки, и с войском всего в четыреста человек даже смог сдержать контратаку сарацинов. Одной из находок было письмо, предположительно отправленное (и подписанное!) королю Абгару V Эдесскому не кем иным, как самим Иисусом за тысячу лет до этих событий. Маниак доставил это письмо Роману в качестве трофея вместе с ежегодным подношением в пятьдесят фунтов золота.

«Я сам его [Маниака] видел и был поражен тем, что природа наградила его всеми качествами человека, рожденного повелевать», – написал Пселл, описывая Маниака практически в мифологических выражениях: десяти футов ростом; голос, подобный грому; силищей своей опрокидывающий стены и разрушающий латунные ворота; быстр как лев; с внушающим ужас хмурым прищуром. «Все варвары трепетали перед ним, некоторые потому, что видели его во плоти, а другие потому, что слышали чудовищные истории о его способностях».

Маниак, которого варяги по непонятным причинам прозвали Гиргир (Gyrgir), начинал строить свою выдающуюся, но изменчивую военную карьеру, которая будет сильно связана с карьерой Харальда. Он будет влиять на Харальда и сталкиваться с ним. Попав под командование Маниака, варяг нисколько не смутился. По словам Снорри, вскоре два лидера столкнулись лбами.

Как он нам говорит, однажды ночью варяги ставили палатки вдоль того берега или озера, который Маниак выбрал себе для лагеря, и он приказал вынуть колья. Харальд ему сказал: «Если ты приходишь первым, то и место для привала выбираешь сам, а мы встаем там, где придется. Но на этот раз иди и найди себе место. На земле греческого императора и свободных людей мы, варяги, служим только императору и императрице, и нам дано право самим выбирать себе командиров».

«Страсти накалялись, – сообщает Снорри, – до тех пор, пока они не схватились за оружие и не были готовы подраться».

Пока всё не зашло слишком далеко, более хладнокровные головы убедили лидеров уладить вопрос с помощью жеребьевки, и не только на этот раз, но и в будущем при возникновении подобных конфликтов. Оба согласились. Маниак поставил метку на своем жребии, и Харальд сказал: «Дай посмотреть, какую метку ты поставил у себя, чтобы я не поставил такую же».

Оба жребия поместили в короб. «Судья» наудачу вынул один и поднял его: «Владелец этого жребия будет вести людей в походе и на море и займет почетное место в гавани и в лагере». Харальд схватил его руку, вырвал жребий и бросил в воду. «Это, – сказал он варягам, – был наш жребий!» Маниак спросил: «Почему ты не дал всем на него посмотреть?» Харальд ответил: «Зачем? В коробе остался жребий с твоей отметкой».

Действительно, на оставшемся жребии была отметка Маниака. Поскольку на первом жребии, который вытянули, была отметка Харальда, варяги всюду получили право выбирать первыми.

Разумеется, Харальд поставил на своем жребии такую же отметку, как Маниак, и все это поняли, но никто не мог доказать. Победа, достигнутая обманом, засчитывалась так же, как и победа, доставшаяся случайно. Именно таким умом восхищались скандинавы, и даже Маниак его уважал. Однако это было не последним случаем, когда пути обоих лидеров пересеклись. «У них было много стычек, – записал Снорри, – но Харальд всегда добивался своего».

В сагах подтверждается, что Харальд отказался давать стратигу полную поддержку в бою под предлогом, что хотел избежать потерь среди варягов, вступая лишь тогда, когда мог добиться почестей. Таким образом, победы ставились ему в заслугу, а за поражения отвечал Маниак. По словам Снорри, очевидно дошло до того, что варяги потребовали поставить Харальда главнокомандующим, пока Маниак не велел ему самому и его людям убираться прочь. «И Харальд ушел из основной армии, забрав с собой варягов».

Византийские источники указывают на другую причину этого раскола. Умения на поле боя имели меньшее значение, чем кровная близость к императору Михаилу и его брату-евнуху Иоанну. Те назначили другого своего брата, Константина Каталлакоса, дуксом (doux) Антиохии – управляющим несколькими фемами. Происхождением он был, пожалуй, еще ниже, чем остальные члены семьи. «Профессиональный попрошайка, – презрительно написал о нем историк XII века Михаил Глика, – который благодаря своему брату Иоанну сблизился с императором [Романом]».

Это не помешало Константину извлечь выгоду из убийства императора, поскольку Орфанотроф даровал ему владения, конфискованные у знатных людей после преследований при смене власти. Современник Глики, византийский летописец Константин Манассия делает вывод, что Каталлакос был «невежественным, подлым, раздражительным и злым человеком». Тем не менее, будучи евнухом, подобно Иоанну, Константин был единственным из братьев императора, который испытывал к Орфанотрофу ядовитую зависть, поскольку, как выразился Пселл, Иоанн «был им больше господином, нежели братом». Поэтому, возможно, он сблизился с Романом, и по этой же причине Иоанн отослал его в далекую Антиохию. В любом случае Константин, безусловно, не хотел соперничать с такими людьми, как Маниак, который в византийской военной иерархии всё еще занимал более высокое положение, чем Харальд.

Маниака перевели из Эдессы. Его губернаторское место занял некто Лео Лепендренос, который, по словам Матфея Эдесского, прежде был армянским палаточным караульным; слухи о его арабском коварстве и боевом мастерстве так испугали Романа, что он сбежал в Константинополь.

Всё это было на руку Харальду. Бывший часовой Лепендренос не был гениальным военным, больше нуждался в варягах и меньше имел над ними власти, официальной или моральной, нежели над их лидером Маниак. А отношения Харальда с императрицей Зоей, неважно, как далеко они зашли, делали его более ценным в глазах Константина.

С Беркри надо было что-то решать. Ни Константин, ни Лепендренос желания действовать не изъявляли, и эту задачу передали патрицию и стратигу-ветерану Никетасу Пегонитасу. В 1018 году, когда у власти еще находился Василий II, Пегонитас выдержал болгарскую осаду Дурреса, главного оплота западной империи на адриатическом побережье, убил короля болгар в контратаке и положил конец той войне. Теперь он мог доказать, что способен не только выдержать осаду, но и успешно ее провести, поскольку, когда все приготовления были завершены, для византийцев настало время наступать. По словам Аристакеса, «перемещая осадные орудия куда требовалось, они начали разрушать городскую стену».

В 1976 году в результате землетрясения магнитудой 7,3 балла с эпицентром в Мурадие погибло почти 160 человек, практически все здания города были разрушены до основания. Тяжелые глинобитные крыши на тонких деревянных подпорках и стены из бутовой кладки и глиняного раствора оказались слишком уязвимыми для землетрясения. Техника строительства и материалы анатолийцев мало изменились за прошедшее тысячелетие, и стены Беркри немногим лучше реагировали на запущенные из катапульт булыжники и огненные шары. Пегонитас с удовольствием обратил в пыль оборонительные сооружения города, а потом отправил войска в город. Скилица обобщил его стратегию словами: «Он провел длительную осаду при помощи варягов и других римских подразделений, в конечном счете штурмом взяв город».

Брать города штурмом было больше в стиле Харальда. Пока пыль еще клубилась перед сломанными воротами и павшими стенами, варяги проталкивались сквозь обломки и обрушивали на язычников гнев Божий и императорский. Если жители Беркри когда-либо слышали истории о Северянине, императорском великане, теперь они узнали о нем правду. Датские топоры рубили размахивающих ятаганами бойцов. Улицы Беркри снова залило кровью. И Алим, и его сын были убиты. Оставшиеся защитники заперлись внутри цитадели, но взмолились о пощаде, не видя другого выхода.

Император Лев в своем труде «Тактика» поощряет великодушие как военную уловку – если бы враги не надеялись на него, то сражались бы насмерть, – а Пегонитас следовал советам из этого руководства. По словам Аристакеса, гарнизону позволили уйти на свои земли, и «с того дня владычеству сарацинов над городом был положен конец».

Таким образом, Беркри вновь стал византийским, оставшиеся территории по верхнему течению Евфрата ждали хозяина. В декабре 1036 года, когда Маниака на их пути не было, сарацины вернулись, как записал Матфей Эдесский:

На Эдессу огромной армией наступали арабы. Они пересекли великую реку Евфрат и, с мечом пройдя по землям, обратили их в рабство. Много христиан пленниками увели в сарацинские земли. Арабы разрушили Алар и Севавераг [современный Сиверек] и заполнили кровью все фонтаны и оросительные каналы. Разорение было настолько велико, что вся земля была залита кровью христиан.

Сарацины начали осаду Эдессы, загнав Лепендреноса со своим византийским гарнизоном в цитадель, и до взятия города оставалось совсем немного, когда дукс Константин привел на подмогу войска из Антиохии, хоть и не в полном составе. Матфей записал: «С мощной кавалерией он достиг города Мелитены [современная Малатья]. Однако он дрогнул и не захотел ввязываться в битву с сарацинами».