Доминго Сармьенто – Факундо (страница 7)

Глава II

СВОЕОБРАЗИЕ АРГЕНТИНЦЕВ И ИХ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ

Ainsi que l'ocean, les steppes remplissent l'esprit du sentiment de l'infini.

Хотя условия пастушеской жизни, какими они сложились в резуль­тате колонизации и отсутствия привычки к труду, порождают большие трудности для создания какой бы то ни было политической организа­ции общества и еще большие трудности для триумфа европейской ци­вилизации со всеми присущими ей институтами, изобилием и свободой, нельзя, с другой стороны, отрицать, что эти условия имеют и свою по­этическую сторону, и черты, достойные пера романиста. Если ярким лучом вспыхнет вдруг в новых американских странах творение нацио­нальной литературы[88], то успех ему принесет описание величественной природы, и еще более — борьбы между европейской цивилизацией и местным варварством, между разумом и материей, развернувшейся в Америке величественной борьбы, что порождает сцены неповторимые, своеобразные и далекие от круга идей, на которых воспитывается евро­пейский дух,— ведь причины драматических событий оказываются не­понятными вне страны, их порождающей, обычаи удивительными, а нравы необычными.

Единственный североамериканский писатель с европейским име­нем — это Фенимор Купер[89], и добиться признания удалось ему пото­му, что он перенес сцену действия в своих сочинениях с плантаций на границу, где идет борьба между жизнью варварской и цивилизованной, в гущу военных действий, где туземцы и саксонская раса сошлись в битве за землю.

Подобным же образом наш молодой поэт Эчеверриа[90] привлек вни­мание испанского литературного мира поэмой под названием «Пленни­ца». Аргентинский бард оставил в покое такие персонажи, как Дидона и Аргея, к которым обращались его предшественники братья Варела с классическим искусством и поэтическим вдохновением, но без особого успеха и отзвука, ибо они не прибавили ничего нового к европейским идеям[91]; Эчеверриа же обратил свой взор на пустынные пространства, и там, в безлюдных краях, где кочуют дикари, в огненных землях, чье дыхание ощущает путник, когда видит загоревшуюся равнину,— там нашел он вдохновение, позволяющее вообразить картины природы тор­жественной и величественной, необъятной, безмолвной; и тогда эхо его стихов разнеслось повсюду, и он был с одобрением принят даже на испанском полуострове.

Кстати, следует отметить факт, весьма важный для понимания со­циального облика народов. Природные условия порождают обычаи и на­выки, присущие именно этим условиям, и везде, где они встречаются, наблюдаются сходные средства приспособления к ним, изобретенные различными нациями. Этим объясняется, почему лук и стрелы мы встречаем у всех диких народов, независимо от их расы, происхожде­ния, географического положения их стран. Когда в «Последнем из Мо­гикан»[92] Купера я прочитал, что Соколиный Глаз и Ункас[93] потеряли след мингов[94] в ручье, я сказал себе: «Они сделают запруду». Когда в «Прерии»[95] траппер[96] колеблется, не зная, что предпринять против угрожающего им огня, аргентинец предложил бы то же самое, что в конце концов предпринимает сам траппер, а именно очистить мес­то, а затем пустить пал, чтобы пепел не дал огню распространиться дальше. Так поступают в пампе все, спасаясь от пожаров. Когда бег­лецам в «Прерии» преграждает путь река и Купер описывает таинст­венные манипуляции пауни[97] со шкурой буйвола, я отметил про себя: «Он собирается соорудить плот, жаль лишь, что не женщина толкает его, ведь у нас именно женщины, зажав в зубах лассо, тянут его за со­бой, вплавь пересекая реку». Голову буйвола зажаривают в прерии тем же способом, как у нас крестят огнем коровью голову или же сед­ло теленка. В общем, тысячи других совпадений — их я опускаю — доказывают ту истину, что одинаковые природные условия порождают одинаковые навыки, способы и средства. И нет иной причины тому, что нравы и обычаи, которые мы встречаем у Фенимора Купера, ка­жутся заимствованными у жителей пампы; потому-то в пастушеских обычаях Америки мы обнаруживаем сходство с арабами и замечаем его в одежде, в суровом облике и в гостеприимстве жителей пампы.

Таким образом, природные условия страны и неповторимые обычаи, ими порождаемые, служат источником поэзии. Ведь чтобы пробудилась поэзия (ибо поэзия, подобно религиозному чувству, есть свойство человеческого духа), необходимо созерцание прекрасного, ощущение грозной власти бесконечного пространства, беспредельности, ибо только там, где кончается осязаемое и обыкновенное, начинается игра воображения, идеальный мир. И вот теперь я хочу задать вопрос: что пробуждается в душе жителя Аргентинской Республики, когда он обратит свой взор к горизонту и видит... и ничего не видит, ибо чем дольше всматрива­ется он вдаль, углубляясь в созерцание неясных, бескрайних, подерну­тых дымкой просторов, тем более далеким кажется ему горизонт, тем больше он завораживает и приводит в замешательство, повергает в со­мнение. Где пределы того мира, который напрасно пытается постичь аргентинец? Этого он не знает! Что находится там, дальше, за гори­зонтом? Одиночество, опасность, дикари, смерть! И это уже поэзия! Человек, действующий на подобной необъятной сцене, чувствует при­ступы страха, его одолевают неясные фантастические видения и грезы, не дающие ему покоя и днем.

Из всего этого следует, что аргентинский народ по своему характе­ру, по своей природе склонен к поэзии[98]. Да и как ему не быть та­ким, когда вдруг ясным тихим вечером неизвестно откуда надвигается мрачная черная туча, затягивает все небо, и не успевают люди пере­кинуться парой слов, как раскат грома возвещает начало грозы, от ко­торой путник цепенеет и в страхе сдерживает дыхание, боясь стать жертвой одной из двух тысяч молний, сверкающих вокруг него! Свет сменяется тьмой: на каждом шагу подстерегает смерть, грозная, неодо­лимая сила заставляет в этот миг человека обратить свой взор внутрь себя и почувствовать свою ничтожность перед лицом разъяренной сти­хии — словом, ощутить присутствие Бога в ужасающем величии его деяний. Каких еще красок недостает на палитре фантазии? Сонмище туч, погружающих день во мрак, дрожащее бледное зарево света, вы­рывающее на мгновение пространство из тьмы и обнажающее беско­нечные просторы пампы, которые вдруг рассекают стрелы молний,— сколько мощи во всем этом! Какая величественная картина! Эти обра­зы будто специально созданы для того, чтобы быть запечатленными. А когда буря утихнет, гаучо долго еще погружен в задумчивость, он серьезен и печален, и чередование света и мрака все еще словно стоит перед его взором, подобно тому, как, посмотрев на солнце, мы потом долго видим его диск.

Спросите у гаучо, кого чаще всего убивает молнией, и он приот­кроет перед вами фантастический мир, сотканный из причудливого переплетения нравственных и религиозных предрассудков с реальными, правда, неверно истолкованными событиями и грубыми суевериями. Добавим, что если электрическая энергия на самом деле начинает ис­пользоваться в хозяйственной жизни, и она та самая нервная энергия, которая при возбуждении разжигает страсти и порывы, то какими же возможностями для игры воображения должен обладать народ, живу­щий в атмосфере, столь перенасыщенной электричеством, что, если по­тереть одежду, из нее сыплются искры, подобно тому, как они вспы­хивают, если погладить кота против шерсти?!

Как же не быть поэтом очевидцу столь незабываемых сцен:

Напрасно он кружится, озирая просторы необъятные: все пусто, направить некуда стремительный полет. Куда ни кинешь взор — кругом равнины, владенья птиц и дикого зверья, повсюду — лишь безлюдие и небо, подвластные лишь Богу, куда дано проникнуть лишь Ему[99].

Или тому, у кого перед глазами такая величественная картина:

Из глубин Америки бегут два потока: жемчужная Парана и перламутровый Уругвай. Изумрудная пышность лесов и цветущих долин обрамляет зеркало вод. И приветствуют их на пути печальная индюшка, пикафлор и щегол, дрозд и голубь лесной. Словно пред королями, пред ними склоняются сейба и пальма, и плывут по воде лепестки, и пьянит аромат апельсина. Они сливаются в Эль-Гуасу и, смешав перламутр свой и жемчуг, дальше несут свои воды к морю до самой Ла-Платы.

Это профессиональная поэзия, городская. Но есть и другая, эхо ко­торой разносится по одиноким полям,— поэзия народная, наивная, не­затейливая поэзия гаучо.

Наш народ музыкален. Это национальная особенность, признанная всеми. В Чили, например, когда узнают, что среди гостей в доме есть аргентинец, его сразу же приглашают к фортепиано или предлагают ему виуэлу[101], и, если он, извинившись, объясняет, что не умеет играть, все удивляются и не верят: ведь каждый аргентинец обязательно музы­кант. Увлечение музыкой связано с нашими обычаями. В самом деле: образованный молодой человек, горожанин, играет на фортепиано или флейте, на скрипке или гитаре, метисы почти исключительно посвяща­ют себя музыке, многие из них искусные композиторы и исполнители. Летними вечерами слышны нескончаемые звуки гитары у дверей ла­вок, а по ночам сон прерывают сладостные серенады и пение бродя­чих музыкантов.

У крестьян свои песни.

В северных селениях преобладает тристе[102], песня протяжная, жа­лобная, из тех, что характерны, по утверждению Руссо[103], для примитивных народов, живущих в состоянии варварства.