Доминго Сармьенто – Факундо (страница 6)

Но особенно примечательно для подобного общества — в том, что ка­сается социального уклада,— его сходство с древним миром спартанцев и римлян, хотя в остальном существуют и коренные отличия. Свобод­ный гражданин Спарты или Рима взваливал на своих рабов все тяготы повседневной жизни, хлопоты об обеспечении средств существования,, сам же беззаботно проводил время на форумах, рыночных площадях, предаваясь исключительно заботам об интересах государства, мира,страны и борьбе враждующих партий. Пастушеская жизнь дает те же самые преимущества, и тяжкую роль древнего илота[79] здесь играет скот. Стихийный рост поголовья создает и бесконечно умножает богат­ство, вмешательство человека излишне, его труд, его разум, его время не нужны для сохранения и увеличения средств существования. Но если руки его не нужны для обеспечения материальной стороны жизни,, то нерастраченные силы он не может использовать, подобно римлянам: у него нет города, муниципии, нет человеческого объединения, а пото­му нет основы для какого бы то ни было социального развития; не бу­дучи объединенными, землевладельцы не имеют общественных потреб­ностей, которые они стремились бы удовлетворять, словом, не сущест­вует respublica ( республика (лат.)[80].

Моральный прогресс, духовное развитие, не заботившие ни араб­ские, ни татарские племена, здесь не только никого не волнуют, но и невозможны. В каком месте построить школу, где получали бы знания дети из семей, разбросанных в самых разных направлениях в десяти лигах друг от друга? Таким образом, цивилизация неосуществима во всем, варварство нормально[81], и спасибо, если домашние обычаи хра­нят скупые представления о морали. Религия страдает от последствий разобщенности, церковный приход существует лишь номинально, амвон не собирает прихожан, священник бежит из одинокой часовни или раз­вращается в бездействии и одиночестве; пороки, продажа церковных должностей, обычное варварство проникают в келью и делают мораль­ное превосходство священника элементом наживы и тщеславия, и в кон­це концов он становится каудильо, возглавляющим свою партию.

Собственными глазами наблюдал я однажды сельскую сцену, достой­ную первобытных времен, предшествовавших организации церковной службы. В 1838 году в горах Сан-Луиса я попал в дом одного земле­владельца, два любимых занятия которого составляли чтение молитв и игра в карты. Он построил часовню, где днем по воскресеньям сам слу­жил молебен, отправляя вместо священника службу, которой долгие годы люди были лишены. Это была картина, достойная Гомера: солнце садилось, стада овец, возвращающиеся в загоны, наполняли воздух тревожным блеянием; шестидесятилетний хозяин дома, человек с благо­родными чертами лица и белизной кожи, которые свидетельствовали о принадлежности к чистой европейской расе, с голубыми глазами, просторным открытым лбом, начинал молитву, и ее подхватывали дю­жина женщин и несколько парней, чьи еще не вполне объезженные кони ожидали на привязи у дверей часовни. Закончив молебен, он с усердием благословил всех... Никогда прежде не приходилось мне слышать ни столь пылкого, полного такого благоговения, такой твер­дой веры голоса, ни такой прекрасной молитвы, столь соответствующей обстоятельствам, как эта. Он просил у Бога дождя для полей, плодо­витости для скота, мира для Республики, безопасности для путников... Я весьма расположен к слезам и тогда рыдал в голос, ибо религиоз­ное чувство пробудило в моей душе восторг и какое-то неведомое ощу­щение, ведь дотоле мне не приходилось видеть исполненной подобной веры религиозной сцены; мне показалось, что я попал во времена Авраама, был рядом с ним, беседующим с природой и Богом, который в ней живет. Слушая голос того простодушного, наивного человека, я дрожал всеми фибрами души, и его голос проникал в меня до самых глубин.

Вот к чему сводится религия в пастушеских селениях — к естествен­ным верованиям; христианство существует, как и испанский язык, в виде традиции; увековеченное навсегда, хотя и в искаженном виде, оно воплощено в грубых предрассудках, свойственных обществу, не знающему образования, культуры, убеждений. Когда в какое-нибудь селение, удаленное от города, приезжают торговцы из Сан-Хуана или Мендосы, почти всегда к ним приносят трех-четырех младенцев в воз­расте от нескольких месяцев до года с просьбой окрестить их, веря, что грамотные люди сделают это должным образом; нередко, если там окажется священник, к нему приводят взрослых парней, объездчиков лошадей, чтобы он совершил помазание и выполнил обряд крещения sub conditione[82].

А вот как воспитывается сельский житель из-за отсутствия цивили­зации и прогресса, которые не могут развиваться без объединения лю­дей в общество. Женщины смотрят за домом, готовят еду, стригут овец, доят коров, делают сыры и ткут грубые ткани, из коих шьют одежду; все домашние дела, все хозяйство в доме — удел женщины; на ней ле­жит вся работа, и хорошо, если иногда мужчина посеет немного маиса для своей семьи, ведь хлеб — редкая пища в их рационе. Дети для соб­ственного удовольствия обучаются искусству бросать лассо[83] и болас[84] и, не зная усталости, гоняют телок и коз; научившись ездить верхом (а это происходит сразу, едва они станут ходить), они помога­ют в некоторых домашних делах; позднее, войдя в силу, объезжают поля, на полном скаку останавливая коня у нор вискачи[85], преодолевая пре­пятствия и обретая мастерство в верховой езде. Достигнув зрелости, они начинают объезжать диких жеребцов, и смерть — вот та расплата, что поджидает их, если в нужный момент недостанет ловкости или храбрости. С ранней юности они привыкают к самостоятельности и праздности.

Таково начало, я бы сказал, общественной жизни гаучо, ибо его вос­питание уже закончено. Нужно видеть этих людей, испанцев лишь по языку и по смутным религиозным представлениям, которые сохра­няются в их душах, чтобы суметь оценить непокорные и гордые ха­рактеры, что рождаются в борьбе одинокого человека с дикой приро­дой, разумного начала с животным; нужно видеть эти заросшие боро­дами лица людей, суровые и серьезные, как у арабов, чтобы судить о том сочувственном презрении, какое вызывает у них вид оседлого го­родского человека, может быть, прочитавшего много книг, но не спо­собного приземлить разъяренного быка и прикончить его; не способно­го без чьей-либо помощи раздобыть коня, если случилось оказаться на бескрайней равнине одному и пешим; человека, никогда не смотрев­шего в глаза тигру, не бросавшегося на него с ножом в одной руке, обернув пончо другую, чтобы сунуть ее в пасть зверю и ножом прон­зить ему сердце, а потом увидеть его распластавшимся у своих ног. Эта привычка преодолевать опасности, постоянно доказывать, что ты сильнее природы, вызывать ее на поединок и побеждать удивительно развивает чувство значимости и превосходства личности. Аргентинцы, к какому бы классу они ни принадлежали, цивилизованные или невежественные, имеют высокое представление о себе как о нации; все дру­гие народы Америки бросают им в лицо обвинение в тщеславии, обижаются на них за их высокомерие и надменность. Я думаю, обвинение не столь уж необоснованно, но это не вызывает во мне досады. Горе народу, который не верит в себя,— ему не под силу великие дела! Раз­ве не помогли завоевать независимость этой части Америки отчаянные аргентинские гаучо, не видевшие под солнцем никого выше себя, никого более умудренного, более сильного? По их разумению, европеец — са­мый последний из всех, ибо он не способен удержаться на коне, если тот пару раз вскинется на дыбы[86]. И пусть происхождение такого на­ционального тщеславия в низших классах довольно убого, от этого не становятся менее значительными последствия, как не становится грязной вода в реке оттого, что рождается она в заболоченных исто­ках. Неизбывна ненависть, что вызывают в народе культурные люди, непобедимо его презрение к их одежде, привычкам и манерам. Вот из какой глины слеплены аргентинские солдаты, и нетрудно представить, как важны эти их качества на войне, какие страдания могут они пере­нести. Добавим еще, что с детства эти люди привыкли забивать скот, и это жестокое дело по необходимости приучает их к виду крови и ожесточает сердца, делает их глухими к мольбам жертвы.

Итак, сельская жизнь развивает в гаучо физические способности и вовсе не развивает умственные. Его мораль основывается на привыч­ке преодолевать препятствия, бороться с природой: он силен, горд, энергичен. Не имея никакого образования и не испытывая в нем ни малейшей нужды, он счастлив, несмотря на бедность и лишения, которые не так уж велики для того, кто никогда не ощущал потреб­ности в более высоких удовольствиях и чьи желания никогда не пре­вышали того, что он имел. Таким образом, хотя из-за человеческой разобщенности и вследствие невозможности и ненужности морального и умственного воспитания глубоко укореняется варварство, эта жизнь не лишена и своей привлекательности. Гаучо не работает; питание и одежду он готовыми получает в своем доме; и то, и другое дает ему скот, если он им владеет, хозяин или родственник, если у него ничего нет. Уход за скотом сводится к недолгим выездам в пампу и прогул­кам для собственного удовольствия. Клеймение скота, подобно страде у земледельцев, сопровождается праздником, наступление которого встречается с ликованием; в это время съезжаются мужчины за двад­цать лиг со всей округи и состязаются в умении бросать лассо. Не спеша приближается гаучо к месту клеймения на своем любимом напарнике и останавливается в отдалении; чтобы с большим удобством насладиться спектаклем, он сидит, скрестив ноги на шее коня. Если общий восторг зрителей воодушевляет гаучо, он неторопливо спешива­ется, размахивается и с расстояния сорока шагов с быстротой молнии набрасывает лассо на копыто мчащегося мимо быка — заарканивает его, ловит за ноготь, именно так, как и собирался сделать, и возвращается, спокойно сматывая свою бечевку.