Если проводник живет в пампе, где нет дорог, а путник просит доставить его в деревню, удаленную на расстояние в пятьдесят лиг, то он останавливается на минуту, бросает взгляд на горизонт, внимательно осматривает землю, устремляет взор в какую-то точку и вот уже несется стрелой, сворачивая вправо или влево по ему лишь известной причине; и так, скача день и ночь, они прибывают наконец к месту назначения.
По передвижению спасающихся от опасности страусов[110], ланей и гуанако[111] проводник узнает также о приближении врага, пусть тот находится еще в десяти лигах перехода, указывает, с какой стороны его ожидать. Когда враг подошел достаточно близко, проводник изучает пыль и по тому, насколько она густа, определяет силы врага: «Две тысячи человек»,—говорит он, или «пятьсот», «двести», и командир отряда поступает в соответствии с этими данными, а они почти всегда безошибочны. Если кондоры и вороны летают кругами над каким-то местом, он может сказать, прячется ли там кто-нибудь, находится ли там недавно покинутая стоянка, или просто они кружат над падалью. Проводнику известно расстояние от одного места до другого, известно, сколько нужно дней и ночей, чтобы туда добраться, знает он и забытую, никому неведомую тропу, по которой можно достичь этого места незаметно и вдвое быстрее: потому отряды повстанцев почти всегда успешно совершают внезапные нападения на населенные пункты, расположенные на расстоянии пятидесяти лиг. Вы думаете, я преувеличиваю? Нисколько! Генерал Ривера[112] с Восточного берега[113] — обыкновенный проводник, который помнит каждое дерево на всем пространстве Уругвайской Республики. Бразильцам не удалось бы захватить Уругвай без его помощи, а аргентинцы без него не освободили бы эту страну. Орибе[114], поддерживаемый Росасом, потерпел крах после трехлетней борьбы с генералом-проводником, и все многочисленное войско Буэнос-Айреса, что занимает сейчас просторы Уругвая, может не сегодня-завтра прекратить существование, разбитое неожиданной атакой, молниеносным ударом благодаря именно тому, что Ривера знает какую-либо тропу, которая приведет в тыл неприятеля, или какие-нибудь на первый взгляд незначительные иные особенности местности.
Генерал Ривера начал изучать местность в 1804 году, сначала он был контрабандистом, а потом нанялся ловить своих сотоварищей; затем он участвовал в сражениях с войсками короля на стороне патриотов; позднее был против патриотов на стороне партизан-монтонерос; с аргентинцами бился как командир бразильского отряда, с бразильцами — как аргентинский генерал, с Лавальехой[115] — как президент, с президентом Орибе — как полководец в изгнании, наконец, с Росасом, союзником Орибе,— как генерал Восточного берега —у него было вполне достаточно времени, чтобы немного изучить искусство проводника.
Подобный тип людей нередко встречается в некоторых местностях: это «outlaw»[117], «squatter»[118], своего рода мизантроп. Это он — Соколиный глаз или траппер из романов Купера с их доскональным знанием бескрайних равнин, презрением к городам белых, но без их природной морали и союза с дикарями. Такого человека называют Злой гаучо, причем этот эпитет не бросает на него тени. Правосудие преследует злого гаучо долгие годы; его боятся, и даже имя его произносят, понизив голос, но без ненависти, а скорее с уважением. Это таинственная личность: живет он в пампе, пристанищем ему служат поросшие чертополохом пустынные просторы, питается куропатками и броненосцами, а если вдруг вздумается полакомиться бычьим языком, то один, без чьей-либо помощи, заарканив быка, он повалит его, убьет, вырежет лакомый кусочек, а остальное бросит на поживу стервятникам. Злой гаучо неожиданно появляется в каком-нибудь селении, откуда только что ушел отряд сельской полиции, беседует с мирными селянами, которые, окружив его, взирают на него с восхищением, запасается всякими пакостями[119], а заметив отряд, спокойно садится на коня и удаляется в пампу, не спеша, не рисуясь и ни разу не оглянувшись назад. Полиция редко бросается за ним в погоню: пришлось бы напрасно загнать коней, ведь под злым гаучо — быстроходный напарник, вороной в яблоках, столь же знаменитый, как и его хозяин. И если случайно правосудие настигнет злого гаучо, то, врезавшись в самую гущу отряда, размахивая направо и налево ножом, тремя-четырьмя несущими смерть ударами в лицо или тело прокладывает он себе путь и, слившись с конем, чтобы избежать пули преследователей, устремляется в просторы пампы, скача во весь опор, пока не удалится на значительное расстояние, и тогда, опустив поводья, спокойно следует дальше. Местные поэты присовокупляют этот новый подвиг к биографии героя пампы, и слава его летит во все концы необъятной равнины. Порой злой гаучо появляется на сельских танцах вместе с девушкой, которую он умыкнул, вступает с ней в круг, путая фигуры, танцует съелито и исчезает так же неожиданно, как появился. На другой день он является в дом оскорбленной им семьи, спускает с коня соблазненную девушку и, не обращая внимания на несущиеся вслед проклятия родителей, спокойно направляется в свое жилище — бескрайние просторы.
Этот человек, живущий в разладе с обществом, преследуемый законом, этот дикарь с белой кожей по сути своей не более испорчен, чем жители селений. Отчаянный смельчак, вступающий в поединок с целым отрядом сельской полиции, не нанесет вреда беззащитному путнику. Злой гаучо вовсе не разбойник, не грабитель; нападение на мирных жителей не его цель, как воровство не было целью Чурриадора. Да, он крадет, но ведь это его профессия, его искусство, ибо крадет он лошадей. Как-то раз является злой гаучо в военный лагерь — командир просит достать коня такой-то масти и стати, с белой звездой на лопатке. Гаучо сосредоточивается, минуту размышляет и, помолчав немного, отвечает: «Такого коня сейчас нет». О чем же он думал? В тот миг в его памяти промелькнула тысяча поместий-эстансий[120], разбросанных по пампе, мысленным взором окинул он всех коней, какие только есть в провинции, с их мастью, цветом, особыми отметинами, и убедился, что нет ни одного со звездой на лопатке: у одних звезда на лбу, у других — белое пятно на крупе. Удивительная память, не так ли? Ничуть! Наполеон знал по имени двести тысяч своих солдат и помнил все, что касалось каждого из них[121]. Если же не просят невозможного, тогда что ж — в назначенный день на назначенное место приведет он коня, какого у него просили, и даже если ему заплатят вперед, он все равно непременно придет на встречу. Как и игрок, он верен своему понятию о чести.
Иногда злой гаучо отправляется в просторы Кордовы, Санта-Фе. Тогда можно видеть, как он скачет по пампе, гоня впереди себя табун лошадей: если кто-нибудь повстречается вдруг, то, не приближаясь, следует своей дорогой, если, конечно, тот не окликнет его.
Здесь перед вами идеализация бурной, полной опасностей жизни, где идет борьба между цивилизацией и варварством. Гаучо-Певец[122] — тот же бард, песнопевец, трубадур средневековья, что действовал на таких же подмостках в самой гуще борьбы городов и обособленного феодального села, той жизни, что уходит, и той, что идет на смену. Певец скитается из одного селения в другое, «из хижины в сарай»[123], воспевая героев пампы, преследуемых властями; он поет о горе матери, у которой во время недавнего набега индейцы похитили детей, о поражении и гибели отважного Рауча[124], о крахе Факундо Кироги[125] и о судьбе Сантоса Переса[126]. По сути дела, не сознавая того, певец, как средневековый бард, с пылом выполняет работу летописца, писателя, воссоздающего народные обычаи, историка, биографа, и его стихи собирались бы, как документы, на которые придется опираться будущим историографам, если бы рядом не существовало другое, образованное общество, способное на более глубокое осмысление событий, чем то, что предстает в простодушных рапсодиях нашего бедолаги. В Аргентинской Республике на одной и той же земле соседствуют две различные цивилизации: одна, только что родившаяся, не подозревая о том, что происходит у нее за спиной, пользуется наивными и обычными для средних веков средствами; другая пытается, не обращая внимания на то, что творится вокруг нее, приобщиться к последним достижениям европейской цивилизации. Век XIX и век XII сосуществуют: один в городах, другой — в пампе.
У певца нет постоянного места жительства: его жилище там, где застигнет ночь, судьба — в его стихах и его голосе. Повсюду, где звуки съелито сзывают танцоров, всюду, где поднимается стаканчик вина, певцу уготовано почетное место и особая роль на празднике. Аргентинский гаучо не станет пить, если его не вдохновляют музыка и стихи[127], и в любой лавчонке-пульперии[128] для певца найдется гитара, и он поет, а у дверей томится на привязи его конь, напоминая хозяину о предстоящем долгом пути туда, где ждут его поэтическое искусство.
Певец вплетает в свои героические песни рассказ о собственных подвигах. К несчастью, аргентинский бард не всегда в ладах с правосудием. Обычно у него на счету несколько ран, нанесенных в поножовщине, одно или два несчастья[129] — убийства! — им совершенных, украденный конь или похищенная девушка. В 1840 году на берегу величественной Параны в группе гаучо, скрестив ноги, сидел на земле певец, который развлекал и тревожил слушателей пространной и увлекательной историей своей жизни, рассказами о своих приключениях. Он поведал уже о похищении возлюбленной, обо всех трудах, им свершенных, о несчастье и о ссоре, что была его причиной, сообщил о встрече с сельской полицией и о том, как пришлось защищаться[130] и сколько ран нанести, как вдруг крики толпы и солдат возвестили, что на этот раз он окружен. Действительно, отряд подковой окружил людей, свободным оставался лишь путь к Паране, которая несла свои воды в двадцати варах внизу: такой высокий и крутой был берег. Услышав крики, певец не растерялся: стремглав вскакивает он на коня и, бросив пристальный взгляд на солдат с нацеленными на него ружьями, поворачивает коня в сторону реки, закрывает ему глаза своим пончо и вонзает в бока шпоры. Спустя мгновение все увидели, как из вод Параны вынырнул конь со снятой уздой, чтобы легче было плыть; за ним, держась за его хвост, следовал певец и спокойно, словно он сидел в лодке с восемью гребцами, смотрел на удаляющийся берег. Несколько выстрелов не помешали ему целым и невредимым добраться до первого же островка, который виднелся впереди.
