Доминго Сармьенто – Факундо (страница 23)

Если говорить о твердости его духа и энергии, то они бесконечно выше, чем у пришедшего вслед за ним поколения. Помимо прочего, унитариев отличают от нас особо изящные жесты, церемонное обраще­ние, чрезмерная чопорность. В салоне нет им равных, и несмотря на то, что им уже досталось от жизни, они более учтивы, более оживленны и предупредительны в обращении с дамами, чем их сыновья.

По мере того как демократическое движение принимает все более от­четливые очертания, у нас утрачивается уважение к форме, и не так-то просто представить себе просвещенность и утонченность буэнос-айресского общества до 1828 года. Всем приезжим европейцам тогда казалось, что они находятся в Европе, в парижских салонах; здесь было все — даже французское тщеславие, которым кичились тогда франты Буэнос- Айреса.

Я привел все эти подробности, чтобы дать представление о времени, когда предпринимались попытки создания республики и шла борьба про­тивоборствующих начал. Кордова, город испанский по литературному и религиозному образованию, незыблемый, враждебный революционным начинаниям, и Буэнос-Айрес, где все ново, все бурлит, все в движе­нии,— вот два города, олицетворение тех партий, борьба между которы­ми шла во всех городах, подобно тому, как происходит это во всех стра­нах. Не знаю, существует ли еще где-нибудь в Америке аналогичное явление: каждую из партий — ретроградную и прогрессивную — в выс­шей степени ярко представляют два города, порожденные разными циви­лизациями и питающиеся идеями из разных источников: Кордова — тем, что идет из Испании, от Соборов, Писания, сводов римского права, Буэнос-Айрес — идеями Бентама, Руссо, Монтескье и вообще всей фран­цузской литературы.

К этому следует добавить еще одно, не менее серьезное обстоятель­ство: в результате борьбы за независимость произошло ослабление всех национальных связей. Когда власть вырывают в одном месте, чтобы укоренить ее в другом, проходит много времени, прежде чем она снова пустит корни. Республиканец тех времен говорил, что «власть — это не что иное как договор между правителями и управляемыми». Немало унитариев живо и поныне! Власть основывается на не подлежащем осмыслению признании того, что нация есть явление постоянное. Там_у где начинают думать и проявлять свои желания, нет власти — подобное переходное состояние называется федерализмом; вслед за революцией и последующей сменой формы правления всякая нация: переживает период,, когда дает о себе знать стремление к федерации.

Поясню. После того как в Испании вступил на престол Ферди­нанд XII[249], власть как постоянное явление перестает существовать, и Испания превращается в объединение провинций, которые отвергают власть тех, кто правит именем короля. Возникает Испанская федерация. Эти новые веяния достигают Америки, и, отделившись от Испании, Аме­рика дробится на несколько частей и образует Американскую федерацию. Из вице-королевства Рио-де-Ла-Платы выделяются в итоге борьбы четыре государства: Боливия, Парагвай, Восточный берег и Аргентинская Рес­публика — это федерация вице-королевства.

Аргентинская Республика делится на провинции, они образуются не в границах прежних интендантств, а по городам — это федерация городов.

Понятие федерация означает не отделение, а то, что после предвари­тельного разделения образуется союз различных частей. Аргентинская Республика переживала этот социальный кризис, и многие почтенные и движимые благородными побуждениями деятели, представлявшие города, полагали, что возможно создать федерацию всякий раз, когда тот или иной человек или народ ощущают неуважительное отношение к себе со стороны властей и что для этого требуется всего лишь формальное со­глашение.

Итак, было в Республике и еще одно яблоко раздора, и партии, пона­чалу получившие наименования роялистов и патриотов, конгрессистов и исполнителей, париков и либералов[250], в конце концов, стали называться федералистами и унитариями. Но нет, вру: это еще не все, ибо дону Хуану Мануэлю Росасу взбрело в голову называть своих врагов, настоя­щих и будущих, дикарями, грязными унитариями, и их по привычке будут называть дикарями и через двадцать лет, подобно тому, как сегод­ня зовут федералистами тех, на кого он наклеил этот ярлык.

Но Аргентинская Республика географически устроена таким образом, что она всегда будет унитарной, какой бы ярлык для нее ни изобрели. Бескрайняя равнина, реки, несущие воды в единое устье, делают ее фа­тально единой и неделимой. Ривадавиа, лучше всех понимавший нужды страны, советовал, чтобы все народы объединились под знаменем общей конституции, превратив Буэнос-Айрес в общенациональный порт. Агуэро[251], рупор его идей в Конгрессе, обращался к портеньо[252] торжествен­ным слогом унитариев: «Дадим сейчас добровольно народам то, что позд­нее они потребуют у нас с оружием в руках».

В его прогнозе ошибочно лишь одно слово: народы потребовали для себя порт Буэнос-Айрес не силой оружия, но силой варварства, вопло­щением которого стали Факундо и Росас. Но, оказавшись под властью варварства, порт Буэнос-Айреса служит только Росасу, а не провинциям, и в результате Буэнос-Айрес и провинции принесли друг другу толь­ко зло.

Мне необходимо было обрисовать все предшествующие события, прежде чем продолжить рассказ о жизни Хуана Факундо Кироги, ибо, как ни смешно это может звучать, Факундо является соперником Рива­давиа. Все же прочее преходяще, несущественно и быстротечно — ведь федералистская партия городов была лишь звеном, соединявшим город с варварской партией пампы. За власть в Республике боролись две уни­тарные силы: одна обосновалась в Буэнос-Айресе и опиралась на либе­ралов провинций; другая своим источником имела пампу и опиралась на каудильо, которым удалось добиться власти в городах; одна была силой европейской, цивилизованной, конституционалистской, другая — амери­канской, варварской, вестницей произвола.

Эти две силы достигли в своем развитии крайнего предела, для нача­ла борьбы довольно было единого слова, а поскольку революционная партия носила название партии унитариев, то не было никаких помех тому, чтобы партия противника приняла название федералистской, не со­знавая, что это значит.

Силы варварства были рассеяны по всей Республике, разделенной на провинции, на владения касиков[253], необходима была крепкая рука, чтобы объединить их, и Кирога предлагает себя для осуществления этой гран­диозной задачи.

Аргентинский гаучо, несмотря на общие обычаи, свойственные жите­лям всех пастушеских областей, в высшей степени наделен сознанием принадлежности к своей провинции: портеньо, житель Санта-Фе, кордо­вец, обитатель пампы и т. п. Его устремления не выходят за пределы своей провинции, все прочие враждебны и чужды ему; они словно раз­личные племена, ведущие между собой войну. Лопес, захватив Санта-Фе, не обращал внимания на то, что происходило вокруг него, и только если уж слишком ему докучали, он вскакивал на коня и изгонял непрошен­ных гостей. Но поскольку ни одна из провинций не могла надеяться на то, что ее оставят в покое, с неизбежностью им пришлось в конце концов объединиться в общих интересах, и так родилась та самая уния, с кото­рой они столь рьяно собирались бороться.

Вспомните, вначале я говорил, что в юношеских скитаниях Кироги закладывалась основа его будущих устремлений. В самом деле, Факундо, хоть он и гаучо, не привязан ни к какому определенному месту; родился он в Ла-Риохе, но учился в Санта-Фе, жил в Мендосе, бывал и в Буэнос-Айресе; он знает Республику, его взгляд охватывает широкие го­ризонты. Хозяин Ла-Риохи, Факундо, разумеется, хотел явиться обле­ченный властью в тот город, где он научился читать, где поставил свою первую изгородь, где сидел в тюрьме и совершил достопамятный слав­ный подвиг. Но если события увлекут Кирогу за пределы его провинции, он не побоится выйти из нее ни из робости, ни из смущения. В отличие от Ибарры или Лопеса, которые предпочитают оборонять свою террито­рию, он нападет и на чужую, завладеет ею. Так великие дела Провиде­ния осуществляются через незначительные и ничего не говорящие собы­тия. Объединение Республики под знаком варварства начинается с исто­рии того злого гаучо, который бродяжничает по провинциям, ставя глинобитные изгороди и занимаясь поножовщиной.

Глава VIII

ПРОБА СИЛ

Ах, неужели никогда не рассветет! Завтра я про­скачу целую милю, и путь мой будет усыпан головами англичан.

Таков, как мы описали, был в 1825 году политический облик Рес­публики, когда власти Буэнос-Айреса предложили провинциям собраться на Конгресс, который определит характер общего правления. Этот призыв повсюду был принят с одобрением то ли потому, что каждый каудильо надеялся стать законным хозяином своей провинции, то ли потому, что блеск Буэнос-Айреса ослепил всех и было невозможно, пе вызвав всеоб­щего недовольства, отказаться от столь разумного предложения. Прави­тельство Буэнос-Айреса обвиняли в том, что оно совершило ошпбку, вы­двинув вопрос, решение которого оказалось столь пагубным для него самого и для цивилизации в целом — но справедливо ли это? Ведь как и любая вера, политические идеи требуют всеобщего распространения, и плох верующий, не желающий, чтобы все верили в то, во что верит он.