Доминго Сармьенто – Факундо (страница 25)

Более того, каждая цивилизация имела свою одежду, и всякий пере­ворот в идеях, государственном устройстве влек за собой изменения в ней. В эпоху романской цивилизации носили одну одежду, в Средние века — другую; фрак начинают носить в Европе лишь после возрождения наук, его распространяет по миру не мода, а самая цивилизованная на­ция; фраки носят все христианские народы, и, когда турецкий султан Абдул Меджид[264] хочет внедрить в своих владениях европейскую цивили­зацию, он снимает тюрбан, кафтан и шаровары и надевает фрак, брюки и галстук.

Аргентинцы знают о той упорной войне, которую Факундо и Росас вели и ведут против фрака и моды. В 1840 году отряд бандитов-масоркерос окружает в ночной тьме идущего по улицам Буэнос-Айреса чело­века в сюртуке. Ножи приставлены к горлу на расстоянии двух пальцев. «Я Симон Перейра»,— восклицает этот сеньор в сюртуке.— «Тот, кто так одет, выставляется»,— отвечают ему. «Для этого я и одет так. Кто, кроме меня, носит сюртук? А я ношу его, чтобы меня узнавали издале­ка». Этот господин был двоюродным братом дона Хуана Мануэля Росаса и компаньоном в его делах. Но, чтобы покончить с объяснениями, кото­рые я пытаюсь дать по поводу цвета, введенного Факундо, и с помощью этого символа пояснить характер гражданской войны, я должен обратить­ся здесь к истории багрово-алой ленты, которую сейчас прикрепляют к платью. В 1820 году в Буэнос-Айресе вместе с Росасом появились отряды Колорадос-де-лас-Кончас, носившие алую одежду,— их прислала пампа. Двадцать лет спустя Росас перекрашивает в этот цвет город: пурпурные дома, двери, стены, посуда, ковры, занавески и т. д. Наконец он офици­ально освящает этот цвет и придает ему государственное значение.

История алой ленты весьма любопытна. Вначале это был символ, ко­торый носили энтузиасты, позднее носить ее приказали всем в подтверждение единообразия взглядов. Несмотря на готовность подчиняться, при смене платья об этой ленте часто забывали. На помощь забывчивым при­шла полиция: на улицы и прежде всего к порталам соборов послали от­ряды масоркерос, и при выходе женщин безжалостно стегали плетью из бычьих жил. Но многое еще надо было привести в порядок. У него не­брежно завязана лента? Плетьми его — это унитарий! А у этого нет вов­се?— Голову с плеч за непослушание. И этим не ограничились власти в воспитании народа. Недостаточно быть федералистом или носить ленту, необходимо, чтобы на груди в знак пламенной любви к Славному Рестав­ратору[265] красовался его образ с надписью «смерть диким, грязным унитариям»[266]. Вы думаете, средства предпринятые, чтобы заставить цивили­зованный народ одичать и утратить человеческое достоинство, уже исчерпаны? О! Он все еще не вполне послушен! Вдруг на рассвете где- нибудь на углу дома в Буэнос-Айресе появлялась нарисованная на листе бумаги громадная нелепая фигура с развевающейся полуметровой лен­той. Каждый, кто видел ее, отшатнувшись, в страхе поднимал тревогу, вбегал в первую попавшуюся лавку и выходил оттуда с полуметровой лентой. Спустя десять минут весь город высыпал на улицы, каждого ук­рашала лента полуметровой длины. На другой день появлялась новая фигура с небольшими изменениями в ленте — и происходило то же самое. Если какая-нибудь девушка забывала повязать алый бант, полиция бес­платно прилепляла ей бант на голову — с помощью расплавленной смо­лы! Так добивались единообразия взглядов! Попробуйте теперь найти в Аргентинской Республике хоть одного, кто не поддерживал бы федера­листов и не считал себя таковым... Сколько раз горожанин, выйдя на ули­цу и заметив, что мостовая напротив тщательно подметена, в тот же миг приказывал подмести свою сторону, сосед следовал его примеру, и за полчаса вся улица оказывалась чисто выметенной, ибо все думали, что это приказ полиции. Лавочник вывешивает флаг, чтобы привлечь внимание к своему заведению, его сосед видит это и, боясь, что будет наказан за опоздание, вывешивает свой, флаги вешают напротив, потом по всей улице, зараза перекидывается на соседнюю улицу, затем на даль­ние, и в одно мгновение весь Буэнос-Айрес уже украшен знаменами. Пе­реполошившись, полиция пытается разузнать, что за радостное событие произошло, но... И это тот народ, который заставил на улицах Буэнос-Айреса сложить оружие одиннадцать тысяч англичан и разослал потом пять армий на охоту за испанцами по всему американскому континенту!

Да, страх —это болезнь души, от которой страдают, как от холеры, оспы, скарлатины. Никому не удается избежать заразы. И если страх внушается на протяжении десяти лет, то в конце концов ему не в силах противостоять и те, кому сделана прививка. Не смейтесь, народы Испан­ской Америки, при виде такого падения! Вспомните, ведь вы испанцы, а Инквизиция воспитывала Испанию таким же способом! Эта болезнь у нас в крови!

Вернемся же снова к нашим событиям. Факундо с победой вошел в Тукуман и через несколько дней возвратился в Ла-Риоху, не совершив примечательных жестокостей и не наложив контрибуций только потому, что конституционный порядок, введенный Ривадавиа, воспитал общественное сознание, которое невозможно было сломить одним ударом.

Факундо возвращается в Ла-Риоху врагом президентского правления. Естественно, генерал сам не понимал и не умел объяснить причины сво­ей вражды к нему. «Я не федералист,— говорил он всегда,— что я, дурак?» «Знаете,— однажды сказал он дону Далмасио Велесу[267],— за что я сражаюсь? Вот за что!»—и он показал унцию золота. Лгал Факундо.

Говорил он и такое: «Губернатор Сан-Хуана Карриль[268] выказал мне свое пренебрежение, не придав значения рекомендации, что я дал Карите, и поэтому я стал действовать против конгресса». И опять он лгал.

Противники Факундо утверждали иное: «Ему принадлежало много акций Монетного двора, который было предложено национальному пра­вительству купить за 300 000 песо. Ривадавиа отклонил эту скандальную воровскую сделку, и потому Факундо стал его врагом». Это достоверно, но все-таки причина была в ином.

Говорят, Кирога уступил уговорам Бустоса и Ибарры, встав в ряды оппозиции, но существует документ, утверждающий обратное. В письме к генералу Ламадриду в 1832 году он писал: «Когда я получил приглашение от этих ничтожных подлецов Бустоса и Ибарры, я презрел его, ибо не считал их способными успешно противостоять деспоту Президен­ту дону Бернардино Ривадавиа; но, получив уверения от адъютанта покойного Бустоса, полковника дона Мануэля дель Кастильо, что вы будете участвовать в этом деле и заинтересованы в нем больше всех, я, не ко­леблясь ни единой минуты, решил, не вступая ни в какие соглашения, рассчитывать единственно на вашу шпагу в ожидании счастливой раз­вязки... Каково же было мое разочарование!., и т. д.».

Он не был федералистом, да и как он мог быть им? Разве невеже­ственный сельский каудильо может решать, какая форма правления наи­более пригодна для Республики? И разве чем меньше образован человек, тем более он способен судить о самых неотложных вопросах высокой по­литики? И именно такие мыслители, как Лопес, Ибарра, Факундо, со своими историческими, социальными, географическими, философскими, юридическими представлениями должны были решать проблему общест­венного устройства, подходящего для государства?! О! Довольно пусто­словия и бессмысленных упреков в неосмотрительности! Факундо восстал против правительства, пославшего его в Тукуман, по той же причине, что и против Альдао, который послал его в Ла-Риоху. Он почувствовал себя сильным, готовым действовать; его подталкивал слепой, неосознан­ный инстинкт, и он слушался лишь его; это полководец пампы, злой гаучо, враг гражданского правосудия, гражданских порядков, враг про­свещенных людей, враг учености, фрака, одним словом — враг города. Миссия разрушителя была предначертана ему Свыше, и он не мог от нее отказаться.

Все осложнило одно необычное обстоятельство. В Буэнос-Айресе, мор­ском порте, городе, где жило шестнадцать тысяч иностранцев, правитель­ство предложило предоставить им свободу вероисповедания, и наиболее просвещенная часть духовенства поддержала и одобрила этот закон; к тому времени монастыри действовали согласно введенному регламенту, а священники платили налог. В Буэнос-Айресе постановление не вызва­ло шума, мнения по этому вопросу совпадали, необходимость таких мер была очевидна. Вопрос свободы вероисповедания в Америке — вопрос по­литики и экономики. Кто выступает за свободу культа, выступает за ев­ропейскую иммиграцию и города европейского типа. В Буэнос-Айресе не произвело большого впечатления и то, что Росас не отважился тогда от­менить подобные установления, хотя его бездействие выглядело абсурдом.

Однако для глубинки нововведение имело иной смысл: в провинциях это был вопрос религии, вечного спасения или вечного проклятия — во­образите, как приняла подобную реформу Кордова! В Кордове подняла голову инквизиция, в Сан-Хуане вспыхнул католический мятеж — като­лической называлась партия, противостоящая либертинам[269]. После по­давления мятежа в Сан-Хуане распространилось известие, что у стен го­рода появился Факундо с черным знаменем — его пересекал кроваво- красный крест, окруженный надписью: Религия или смерть!