Доменико Дара – Мальинверно (страница 30)

– Приходи когда хочешь, я работаю целый день.

Как правило, я заходил к ним по пятницам, но в этих случаях делал исключение.

От боли я хромал еще сильней и за тяжелую работу не брался. Утро продолжалось, я ушел в подсобку, положил ногу на табуретку и прикрыл одеялом.

Через полчаса отправился в семейный склеп, взглянуть на фотографию Ноктюрна. Обычно я делал это в дни, когда спозаранку впадал в меланхолию. Каждый раз, когда боль в ноге становилась невыносимой, я думал о нем.

Было время, когда мы оба были живы, находились вместе в материнской утробе, дышали равномерно в унисон.

Объясняя отцу, почему дыхание младенца остановилось, врачи сказали, что он был недоразвит по сравнению со мной, как если бы его развитие остановилось за несколько дней до рождения, материнское тело выбирало, тянуло жребий, и этот жребий выпал ему.

Чем руководствуется Природа, делая свои выборы? Есть какая-нибудь логика в смерти?

Этими вопросами я задавался, когда меня донимала нога и я думал о Ноктюрне и обо всем том, чего я лишен, что унес с собою он, даже два недостающих сантиметра в ноге, и любовь, которой мне никогда не хватало, тоже досталась ему. Возможно, в предродовом существовании, между зачатием и появлением на свет, у каждого из нас был свой близнец, наша противоположность, заключавшая в себе все наши будущие изъяны: сложенные вместе, мы были бы совершенством, но он умирает до нас, и, может, смерть его – это жертвенность, придающая смысл жизни выжившему, его поискам недостающей половины.

Я направился к могиле Эммы. Есть ли логика в любви? Не она ли заменяла моего отсутствующего близнеца, не она ли была человеческим ухищрением, заполняющим врожденную пустоту? Я подумал о сиамских близнецах, о двуликом Янусе, о платоновском андрогине, о единстве и его усеченной половине.

Начиная с загадочного появления ожившей Эммы мои мысли были только о ней. В дни, последовавшие за нашей встречей, я надеялся, что она вернется, но не отчаивался, а думал, что мы можем пересечься на улице, в магазинах, перед выходом из бара.

В библиотеке тоже, когда я слышал чьи-то шаги на лестнице, первая мысль, что это она.

Чтобы выглядеть достойно при встрече, я стал надевать серую рубашку, приходил в ней даже на кладбище и стал пользоваться рабочими рукавицами, чтобы не испачкать руки. Тогда же я начал пользоваться бриллиантином, чтобы волосы во время работы не вставали дыбом.

Если раньше все происходило у ее могилы – мысли, полеты фантазии, учащенное сердцебиение, то теперь достаточно было выйти из дома, чтобы это случилось с удвоенной силой, ибо каждое пересечение параллелей и меридианов могло оказаться избранным местом встречи. Если при приближении к фотографии меня охватывала дрожь, то это была надежда, что, свернув за угол, я встречу Эмму во плоти, в черном, в знак уважения к своей видимости.

Домой я вернулся на полчаса раньше, наскоро пообедал, сел на диван, ногу положил на стул и на больное место – грелку. Незаметно заснул, примерно на час.

После сна боль стала меньше, поэтому я отправился на комбинат, посмотреть на привезенные книги.

Ворота у них всегда были открыты. Я вошел, огляделся по сторонам в поисках своего друга Плутарха Санджинето, спросил у проходящего мимо рабочего.

– Он в прессовальне. Я как раз туда, могу кликнуть.

Плутарх появился через несколько минут.

– Пошли, посмотришь.

Он был прав, отменная свалка, много книг в приличном состоянии, обидно представить, что вскоре они попадут на конвейер и превратятся в кашу.

– Сколько можно взять?

Он принес два джутовых мешка.

– Складывай в них все, что сочтешь нужным, потом я отволоку под навес, а после этого притащу в библиотеку.

Выбрать было нелегко: я отбрасывал книги, уже имевшиеся у нас, и останавливался на не известных мне названиях и авторах, которых никогда не читал. Будь моя воля, я бы торчал здесь до вечера.

Когда оба мешка были наполнены, я позвал Плутарха, который отнес их в надежное место, под навес перед складом. Спросил, не найдется ли у него пакет, и отобрал с десяток книг, чтобы унести их с собой: несмотря на досаждавшую мне ногу, с пустыми руками я вернуться не мог. Я уже уходил, когда увидел рабочего, взобравшегося на автокар и вилами скидывавшего на конвейерную ленту груды этих книг. Я наблюдал, как стальные когти впиваются в бумагу, как книги превращаются в макулатуру, покорно устремляясь к уничтожению, и мир показался мне величайшей несправедливостью.

Мне известна финальная часть этой депортации. С конвейера книги попадают в огромные чаны на колесах; когда один наполняется, подается другой. Полный чан проезжает несколько метров и сбрасывает свое содержимое под пресс. Через мгновение пресс глухо падает и получается бумажный куб. Безымянный. Угнетающий.

Так умирали книги – мучительно и внезапно, как в автомобильной аварии или от разрыва сердца.

Я вышел, глухой стук пресса звучал в голове, а в глазах возникали книги, утешавшие, помогавшие, развлекавшие, ставшие инертной материей.

С этими ощущениями я провел остаток дня в библиотеке. Водрузил принесенную стопку книг на стол и принялся их рассматривать перед тем, как взяться за каталогизацию и расстановку по стеллажам. Не все из отобранных изданий были в хорошем состоянии.

В каталоге городской библиотеки Тимпамары существует указательный номер, которого нет нигде. Книги, которые я приносил с комбината, часто находятся в плачевном состоянии – без обложки, с испачканными, разорванными или недостающими страницами, но их все равно стоило сохранить, особенно редкие издания. К их каталожному номеру я добавлял аббревиатуру ДЕФ, указывавшую, что в книге имеются повреждения. Они хранились на отдельной полке. Книги здесь не выбрасывают. Об этом свидетельствовали разрозненные страницы, которые подбирали и хранили рабочие комбината. Я правильно поступил, применив на практике их опыт, в противном случае лишил бы себя возможности увидеть то, что вряд ли попало бы мне в руки.

Четвертая из отобранных в тот день книг была издана в девятнадцатом веке: «Трактат о науке и искусстве акушерства» Антуана Дюже́, – ее я взял, потому что нечасто попадаются книги позапрошлого века, но также и потому, что она была снабжена прекрасными иллюстрациями. Должно быть, она долго мокла под водой – половина страниц, включая обложку, были влажными и выцветшими. Это была седьмая по счету книга девятнадцатого века из хранившихся в библиотеке, но не это представляло ее ценность в моих глазах, а иллюстрация на сто двадцать первой странице, на которую я натолкнулся случайно.

Два близнеца в материнском лоне.

Тут был ряд репродукций поз, которые близнецы принимают внутри плаценты: сближаются, лежат валетом, поворачиваются друг к другу спиной, но среди всех прочих положений одно особенно привлекло мое внимание.

Подпись под ним гласила: «Положение объятия».

Нежность необыкновенная: один братец обнимал другого за шею и прижимался к нему щекой, глаза обоих закрыты.

Обезоруживающе. Одно маленькое существо своим телом защищало себе подобного, словно говоря: ты не волнуйся, братишка, я не дам тебя в обиду за пределами этого мира, который есть и останется нашим. Но чтобы защитить, он должен был родиться первым.

Чтобы защитить меня, Ноктюрн заключил сделку со смертью. Как на иллюстрации, за минуту до того как я с ним распростился навечно, он обнимал меня, как бы говоря: живи ты, а я как-нибудь обойдусь.

На этой картинке были он и я. Наша предродовая фотография. Я сделал то, чего раньше и не подумал бы сделать: взял железную линейку и по ней оторвал страницу. То, что книга была повреждена, облегчало чувство моей вины.

На улице, возле фонтана, рыли землю для укладки труб. Оглушающий стук отбойного молотка вызвал в памяти грохот пресса.

Я закрыл окна.

Посмотрел на заплесневевшие книги, которые поместил сюда в первые дни работы в библиотеке, опасаясь, что плесень перекинется на другие издания. Я их спас от печальной участи на комбинате.

За истекшие годы они пришли в полную негодность. Но и они заслуживали справедливой смерти.

Их достойные похороны не изменили бы судьбу человечества, не остановили бы процесс распада, но зато в моих глазах восстановили бы равновесие в мире.

Я надумал хоронить их по очереди. Первые уложил в коробку. Их оказалось двадцать семь штук. От них исходил неприятный и острый запах прелой бумаги, который я чувствовал, даже вернувшись домой.

Я порылся в ящике, где держал старые рамы и картины, в поисках чего-нибудь походящего для иллюстрации близнецов.

Нашел два необрамленных стекла того же размера. Поместил между ними картинку и поставил на прикроватную тумбочку.

Мой близнец, он меня обнимает и хранит.

Все, чего мне не хватает – двух сантиметров ноги, храбрости и любви, – унесено Ноктюрном.

Взамен он оставил мне жизнь.

24

Судьба их была решена: они будут похоронены, как люди. С первой же минуты пробуждения я думал, какой уголок на кладбище им отвести.

Пришел на погост с девятью из двадцати семи непоправимо изъеденных плесенью книг. Принес их в полиэтиленовом пакете: тащить всю коробку было тяжело. Ночью боль в ноге поутихла, поэтому я старался не усердствовать.

Оставил в подсобке пакет, а сам пошел на разведку. Место не должно бросаться в глаза, где-нибудь в отдалении, и минут через двадцать, кажется, нашел то, что годилось. Участок земли, огороженный цементными блоками, по периметру которого вбиты железные столбы, с них свисали остатки позеленевшей металлической сетки. Ровные параллельные борозды не оставляли сомнений в его назначении. Тот, кто разбил здесь грядки, правильно придумал. Две из четырех сторон огорода заслоняли задние стены семейных склепов, вход в которые был с другой стороны. Чтобы увидеть это место, к нему надо было специально идти.