Доменико Дара – Мальинверно (страница 31)

Я вернулся в подсобку. Там лежал рулон металлической сетки, скорее всего, остаток той, что использовалась в обнаруженном мною месте. Рулон, моток проволоки и плоскогубцы уложил в тачку. Снял старую сетку и натянул новую. Высота – полтора метра, вполне достаточно. Обнес с двух сторон, оставив узкий проход на участок возле кладбищенской стены. Остаток сетки отвез в подсобку, поставил на место. Там, в углу, где я держал инструменты, обнаружил ведро для штукатурки, в нем лежали зеленые пластмассовые таблички с названиями растений. Когда я их впервые увидел, то не понял, для чего они нужны на кладбище. Сейчас, в свете моей идеи, они наполнялись смыслом. Я представил загадочного огородника, высаживающего ростки и устанавливающего таблички, чтобы помнить, где заканчивается савойская капуста и начинается клубника на унавоженной человеком земле.

Тут таблички и пригодились. Я положил их в тачку вместе с картонными листами, взял черный фломастер, тяпку, пакет с книгами и вернулся на свой огород.

Решил начать с левого угла, следуя по ходу бороздок. Вырыл лунку, положил в нее первую книгу и засыпал землей. Разрезал картон по размерам табличек и написал название книги: Бруно Чиконьяни. Сорокопут. Изд-во Мондадори, 1943. Приклеил картонку к табличке с названием какого-то растения и воткнул в землю, где лежала покойница. Вырыл еще восемь лунок такого же типа на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой и похоронил оставшиеся книги. Подписал картонки с соответствующими названиями, начиная с Альфредо Панцини. Джельсомино, шут короля. Изд-во Мондадори, 1931 и заканчивая Франческо Дзакконе. Моя родная земля, 1956, и установил их на могилах.

Закончив, я окинул взглядом свою работу и остался доволен: книги, захороненные как люди, как брошенные в землю семена, возможно, дадут всходы, и вырастут новые породы растений, со словами вместо листьев и пробелами между ними.

На картонном листе написал большими буквами «КЛАДБИЩЕ КНИГ» и вывесил его на стене семейного склепа, видимой только мне.

Этот уголок не изменит судьбы человечества, не победит неумолимость времени, но добавит миру крупицу справедливости.

Маргарита пришла с мраморщиком через неделю после похорон. Они поговорили, потом он ушел.

Позже я подошел к могиле Федора, но ее не застал. А минутой позже увидел ее у надгробия Марчелло Сориано. Этого я не ожидал. Приблизился. Она рассматривала фотографию на памятнике. Увидела меня краем глаза:

– Эта невеста – красавица, не правда ли?

– Согласен.

– Похоже, она похоронена в свадебном платье.

– Здесь похоронен только он.

Я рассказал ей вкратце историю.

– Странная штука жизнь. Двое незнакомцев женятся, в то время как я…

На глаза ее накатились слезы, но она сдержалась.

– А глядя на фотографию, можно сказать, что они похоронены вместе.

– Здесь есть несколько могил, где захоронены оба супруга.

– Таким и должен быть конец настоящей любви – оставаться вместе и после жизни, и даже умереть в одну и ту же минуту.

Вся боль мира звучала в ее словах.

– Кто знает, возможно, так и случилось, невеста умерла в ту же минуту, что и Марчелло.

– Наверняка, – ответила она убежденно. Возможно, мы не ошибались: все, чего мы не знаем и никогда не узнаем, мы можем только представить согласно собственным меркам.

Она вынула из сумочки фотографию и показала. Федор оседлал свой только что купленный мотоцикл, широко улыбался и ни о чем не ведал.

– Красавец, правда?

Я почувствовал ее горе, не отступившее ни на сантиметр, напротив, возраставшее с каждым днем.

– Собиралась повесить ее на памятник, договорилась с мраморщиком, но сейчас… – она прервалась и вновь посмотрела на снимок Марчелло и Сакуры. – Мне бы хотелось, чтобы и у него была такая… только я не в свадебном платье…

Я прикоснулся к ее плечу.

– Могу я говорить с вами откровенно? – спросила она.

– Конечно.

– Два дня ни о чем не думаю, как увидела эту фотографию…

Я кивнул, подбодряя ее.

– Правда, что капитанам кораблей разрешено сочетать браком?

– Да, насколько мне известно… – ответил я, растерявшись.

– Я читала, что актеры и даже простые граждане могут проводить брачные церемонии, достаточно надеть на себя трехцветную ленту[15].

Я утвердительно кивнул.

– Тогда и вы можете, как капитан, потому что это кладбище – ваш корабль, корабль мертвых. Значит, и вам разрешено.

Я опешил. Я занимаюсь сочетанием браков, причем не простых, а между живыми и мертвыми. Решил, что это розыгрыш, но выражение лица Маргариты отметало сомнения. Я не знал, что ответить, и поэтому, не раздумывая, чтобы выгадать время, сказал:

– В моем регламенте не говорится о таких полномочиях.

– В регламенте жизни тоже не говорится, что человек живет до двадцати семи лет!

Как если бы в моем бумажном небе пробили брешь. В сущности, для чего нужны все эти регламенты, ограничивающие действия свободных людей и создающие иллюзии их дисциплинированности, когда сами же люди пишут законы для людей, и тогда почему одно записанное правило ценней другого, не записанного вовсе? Почему слово Хаммурапи значило больше, чем слово его подчиненного? И почему, если отец три раза подряд продавал сына, он терял patria potestas?[16] Почему именно три раза, а не два или четыре? И что вообще это за закон, разрешающий отцу продавать сына? Неужели и впрямь правила и законы имеют какую-то ценность?

Если бы, допустим, первый составитель «Положения о порядке эксплуатации и содержания кладбища» был влюблен в скоропостижно скончавшуюся женщину, на которой собирался жениться, то в статье сто сорок шестой он наверняка бы написал:

Как командир корабля, хранитель кладбища обладает полномочиями совершать бракосочетания между живыми и мертвыми.

Если бы в душе он был бюрократом, то, поразмыслив, к статье сто сорок шесть добавил бы параграф первый:

Хранитель кладбища может регистрировать брак, если не прошел месяц от даты погребения.

Статья сто сорок шесть, параграф второй:

При условии, что дата заключения брака была уже официально назначена.

Статья сто сорок шесть, параграф третий:

При условии, что между датой смерти одного из брачующихся и датой официального брака не прошло больше трех месяцев.

И тогда все было бы возможно.

Наша жизнь строится на законах и правилах, написанных такими же людьми, как и мы. Могли бы распрекрасно воздержаться и не писать их вовсе. Или же написать наоборот, все равно получился бы кодекс со статьями и параграфами, пришедшими на ум в минуту недомогания или расстройства, в спешке, усталости, безрассудстве, но эти состояния и мимолетные чувства навек устанавливают, что в нашей жизни справедливо, а что – нет, что есть добро, а что есть зло.

И тогда Маргарита права: любой написанный закон стоит столько же, сколько тысячи ненаписанных, которые могли быть написаны, но этого не случилось в силу сложившихся обстоятельств, рассеянности, забывчивости…

– Вы правы, впрочем, не знаю…

Маргарита готова была расплакаться.

– Думаете, я не умоляла отца Пеллагорио? Думаете, я у него не была до того, как явиться к вам? Вчера дождалась окончания мессы, подошла к нему и без околичностей сказала, что хочу обвенчаться с Федором. Он посмотрел на меня остолбенело, будто увидел призрака, тень дьявола, и говорит: что тебе пришло на ум, ты часом не рехнулась, с покойником нельзя обвенчаться. Это он так сказал, понимаете, не кто иной, как он. Он каждое воскресенье вдалбливает нам в головы красивые истории о вечной жизни, о смерти плоти и воскрешении духа. Я-то верю его словам, а сам он – нет! Говорит, а сам не верит. Ты мне говоришь о бессмертии души, с которой я хочу обвенчаться, а он мне – нет! Вы не думайте, я была у него, но только он не дал мне даже слова сказать, велел замолчать, заперся у себя в ризнице и говорит: я понимаю, от таких потерь люди сходят с ума. Выходит, я сумасшедшая? Скажите мне: по-вашему, я сумасшедшая, потому что хочу исполнить обет, данный Господу? По-вашему, я сумасшедшая, потому что хочу быть ему верна навек?

Вопрос ее повис в воздухе, как жужжание мухи. Больше она ничего не добавила и отошла от могилы Федора, а я стоял, как истукан. Маргарита действительно рехнулась?

Прощайте, дорогая! Быть может, эти строки пробегая, когда я буду нем, вы ощутите вновь в моем письме живущую любовь[17].

В этом месте Роксана понимает сверхчеловеческую мистификацию любви. Сверхчеловеческую. Любовь зарождается в людях, но их превосходит, рождается на земле, чтобы потом ее покинуть. Какой закон можно написать для любви? Какими словами можно определить ее границы, приуменьшить ее, сдержать, ограничить?

В тот вечер за полчаса до закрытия библиотеки я закончил «Сирано де Бержерака».

После встречи с Эммой мне захотелось его перечитать.

Я был потрясен до слез, однако после чтения у меня в голове, как гвоздь, засела мысль. Все, чем я потом занимался, – расстановкой книг, расчисткой стола для завтрашних газет, каталогизацией новых поступлений, – я делал с противоречивым ощущением спокойствия и тревоги.

Спокойствие проистекало из того, что я буквально кожей почувствовал силу сверхчеловеческой любви, преимущество, которое дарят только книги, когда ты один и в то же время – все, Сирано, стоящий под балконом, и Роксана, вышивающая гладью, возлюбленный и возлюбленная одновременно.