Добрынина Елена – Блюз серых лисиц (страница 35)

– Возможно, – согласилась ма Ката, – мы не проверяли. Но если бы это сделала Нана – или другой гару – мистер Пинки сразу бы это обнаружил. Гару прекрасно чувствуют друг друга. Жаль, что с колдунами не все так просто…

Тут я не мог с ней не согласиться.

– «Большой Белый», – продолжила моя собеседница, стряхивая пепел с сигареты. – Знаешь, Арчи Грейстон, в вуду тоже есть такой. Великий Дамбала… Старейший из лоа, сотворивший все живое.

Она выписала рукой в воздухе причудливый жест, и дым сложился в изображение внушительного, свитого многочисленными кольцами, змея. Дым вился, и казалось, что змей колышется, а вокруг него танцует пламя.

– Он мудр, великодушен, насколько могут быть великодушны лоа. Мы обращаемся к нему за исцелением и защитой. Он не любит ни крови, ни алкоголя, ни табака… Квинтэссенция чистоты и мудрости… Цвет Дамбалы – белый, он покровительствует слабым и тем, кто ищет истину. Уверена, что Джо был чист душой, раз посвятил себя ему, раз сумел найти то, что объединяет верования его отца и матери… – видение развеялось, жрица набожно перекрестилась и продолжила уже совсем другим тоном: – Тем тяжелее грех убийцы… Я проведу ритуал. В полночь у реки Солт-Крик в Брукфилде. Волк знает, о каком месте я говорю. Ты тоже приходи, Арчи Грейстон. И я почту за огромную честь, если сам мистер Дэр захочет составить нам компанию. А сейчас попробуй бенье, мой повар изумительно их готовит.

Я понял, что о деле ма Ката больше говорить не желает, и завязал обычную ничего не значащую беседу: воздал должное угощению, расспросил, привыкла ли она к нашим холодным ветреным зимам после теплого климата Нового Орлеана. Признался, что мечтаю побывать в этом городе… В общем, врубил привычный, отточенный работой за стойкой в «Норе» режим. А через четверть часа поблагодарил хозяйку за радушный прием и, пообещав передать ее слова своим коллегам, направился к выходу сопровождаемый за змееподобной Наной.

– Какой обходительный молодой человек, ты не находишь? – послышалось вослед, – Да,да, я тоже так думаю…

Удивленный, я обернулся: помимо хозяйки в гостиной больше никого не оставалось. Не сама же с собой она говорит. Обернулся – и чуть было не споткнулся на ровном полу: чучело аллигатора повернуло голову в мою сторону и качнуло длинным зазубренным хвостом.

После этого я поехал прямиком в «Палмер Хаус» на встречу с Уэйном Доэрти. Идя по фойе, больше похожему на музей, чем на холл гостиницы, и чуть позже, в лифте, поднимаясь на пятый этаж, я то и дело похлопывал себя по груди, чтобы убедиться, что свирель не выпала из внутреннего кармана, хотя в этом и не было необходимости. Чем дальше, тем больше росло во мне ощущение того, что я затеваю что-то неправильное.

«Да этот Доэрти и в страшном сне не сможет представить, для чего мне нужны его уроки», – успокаивал я себя, стучась в дверь нужного номера.

«Одну минуту!» – послышалось изнутри.

Ждать, однако, пришлось несколько дольше. Когда мистер музыкант изволил мне открыть, я как раз раздумывал, не поторопить ли его, выстучав по дверному полотну какой-нибудь веселый марш.

– Да-да?

Уэйн Доэрти вполне мог бы играть на сцене или в кино утонченного аристократа конца прошлого века. Во всяком случае, внешность его была вполне для этого подходящей: средний рост, стройное телосложение, утонченные черты лица, гладкие, убранные назад волосы темно-рыжего цвета. Даже одежда его соответствовала этому образу: шелковый халат цвета бутылочного стекла поверх черной рубашки и брюк того же цвета.

Тот факт, что этот тип предпочитает одну цветовую гамму с ма Като показался мне таким забавным, что я не мог не улыбнуться.

– Добрый день. Меня зовут Арчи Грейстон, вы писали мне по поводу уроков…

– Ах, конечно, – Доэрти тут же расслабился, и лицо его стало слегка капризным: – Правда, я думал, вы мне позвоните…

Он сделал шаг в сторону, чтобы пропустить меня, зацепился рукавом халата о щеколду, дернул рукой, пытаясь высвободиться, и в итоге чуть не приложил себя дверью по лбу, да и меня заодно.

– П-простите, я бываю таким неловким, – вся утонченность тут же слетела с него, как сухая шелуха с луковицы, уступив место почти детской непосредственности.

– Скорее мне следует извиниться. Я хотел позвонить, но освободился раньше времени…

– Нет-нет, все в порядке, садитесь, пожалуйста… – Доэрти и сам сел было, но тут же вскочил, бросаясь к стоящему на тумбе телефону: – Ох, забыл.. Может, вы хотите чего-нибудь выпить? Я распоряжусь..

Я еле убедил его, что мне ничего не нужно. Успокоенный, он снова опустился в кресло.

– Тогда… начнем? А …где же ваш инструмент, мистер Грейдон?

– Грейстон, – поправил я.

Музыкант снова рассыпался в извинениях.

– Ох, разрешите, я тогда по имени… мне так проще будет запомнить. Прекрасно, итак, Чарли, твой инструмент…

– Арчи, – я, смеясь, извлек свирель из внутреннего кармана и предъявил музыканту.

Тот заоправдывался было, но сразу же осекся и снова прыжком поднялся на ноги.

– Но это же… Это потрясающе! Такая миниатюрная… Позволишь? – он нетерпеливо пошевелил пальцами. Немного посомневавшись, я все же вложил в них свирель. – Какая легкая, не ожидал.. Металл напоминает настоящее серебро, но, кажется, это какой-то сплав… Тонкая работа, и все же от этой вещицы так и веет стариной – теми временами, когда странствующие музыканты ходили по улицам… Я бы с удовольствием купил ее для своей коллекции… Не знаешь, кому она раньше принадлежала?

– Извини, она не продается, – заметил я, принимая инструмент обратно. – И о ее владельцах не знаю. Это подарок.

Уэйн вздохнул разочарованно.

– Тогда скорее приступим к уроку. Не терпится услышать эту малютку. Подожди-ка, я подберу подходящий инструмент для демонстрации.

И он быстрым шагом пересек комнату, попутно чуть не снеся небольшой столик. Вернулся он несколько минут спустя, неся в руках небольшую дудочку. Столик на этот раз он обошел по широкой дуге, зато зацепил носком ботинка край ковра.

Однако рассеянность его исчезла без следа, как только мы перешли к уроку. Учителем Доэрти оказался хватким, требовательным и очень эмоциональным. Из тех, что хватаются за голову, стоит тебе сделать что-то не так, зато каждому маленькому успеху радуются как невесть какому подвигу.

Игра на свирели оказалась полна нюансов: нужно было приноровиться правильно закрывать пальцами отверстия – полностью или наполовину, чтобы извлекать нужный звук, для перехода в верхнюю октаву приходилось дуть с большей силой, и это тоже следовало делать особым образом.

Уэйн гонял меня по гаммам и отдельным упражнениям так, что с непривычки к середине занятия у меня начала кружиться голова. Потом пришел черед простенькой народной мелодии и стало немного легче: все-таки музыка порой сама подсказывает нужные движения. По крайней мере мне всегда так казалось.

– Играй, играй, Арчи! – Уэйн вольготно – нога на ногу – устроился в кресле и отбивал такт рукой по подлокотнику. – Жаль, если такой инструмент будет лежать без дела.

Это возымело странный эффект.

«Играй! Играй. Играй.... играй, играй…» – зазвенело вдруг в ушах. За спиной музыканта почудился смутный черный силуэт, а звуки свирели показались протяжными стонами ветра.

Должно быть, я сильно изменился в лице, потому что Доэрти спросил вдруг обеспокоенно:

– Что такое? Ты хорошо себя чувствуешь?

– А? Да, порядок… – видение рассеялось, будто его и не было. – Голову повело немного. Поспать сегодня не удалось, вот и результат.

– Тогда на сегодня хватит, – решил музыкант. – Для первого раза неплохо позанимались.

Он взялся за трубку телефон, чуть не сдернув неловким движением аппарат на пол, и попросил портье подать чай.

Мне же оставалось только диву даваться, что же на меня нашло: этот забавный и немного нелепый парень ничем не напоминал мое второе я из ночного кошмара.

Уэйн разговорился так, что я едва успевал вставлять в его пространные монологи слово-другое.

За то непродолжительное время, пока в номер доставляли заказанный чай, я узнал, что Доэрти долгое время играл в одном из оркестров Лос-Анджелеса. Небольшом, но достаточно известном. В этом году там сменился управляющий, и новое руководство принялось закручивать гайки. Уэйн в числе прочих музыкантов хотел было уволиться в знак протеста, хотя и не нашел еще новой постоянной работы. Но ему повезло: Доналл О'Кифф, глава известной в Чикаго ирландской семьи, задумал создать свой собственный музыкальный коллектив и пригласил туда моего недавнего знакомого и нескольких его коллег.

– Работка совсем непыльная, – продолжил он после того, как официант сервировал столик и удалился, – и, в основном, заключается в том, чтобы демонстрировать окружающим, что мистер О'Кифф – человек культурный. Мы даем концерты классической музыки для его людей и всех желающих. Зато на семейных торжествах – тут он рассмеялся, сделал широкое движение рукой и, конечно, задел краем локтя чашку, по счастью еще пустую, – играем исключительно народные ирландские мотивы и эти жуткие уличные песенки, от которых уши вянут. Позор, конечно, но позор очень и очень хорошо оплачиваемый. К тому же, у меня остается достаточно свободного времени, чтобы заниматься, чем угодно… Уроки вот давать, например.

– Доналл О'Кифф – жесткий человек, – заметил я.