Добрынина Елена – Блюз серых лисиц (страница 34)
– Ну-у, ты – особый случай. Так и вижу эту очаровательную, почти библейскую картину: растерянный златокудрый мальчуган с красным яблоком в руке.. – он издевательски прищелкнул языком. – Могут же и у меня быть маленькие слабости?..
Отвесь он мне подзатыльник, это и то не произвело бы такого отрезвляющего эффекта.
Да, злость плохой советчик, злость же пополам с обидой – и вовсе паршивый. Я не обратил внимания ни на болезненную веселость в голосе фейри, ни на смутное беспокойство, которыми отозвались во мне его слова. Все, о чем я мог думать: «Не собирается он мне ни о чем рассказывать, ни сейчас, ни когда бы то ни было».
«Друзья говорят друг другу правду. А тескрывают от тебя самое важное»
Луна и звезды, я ведь и правда хотел ему доверять. Оставалось только смеяться над собственной глупостью. В конце концов, кто же ведет задушевные беседы с щеночками?Им просто говорят «фу» и тычут носом в лужу.
– Гав-гав, – сказал я Донни зло. – Счастливо оставаться.
И свернул в первый же знакомый переулок, думая, что если чертов фейри даст мне сейчас малейший повод, я с удовольствием съезжу по его ехидной физиономии. По крайней мере, попытаюсь.
То ли он понял, что я уже на пределе, то ли я надоел ему не меньше, чем он мне, только он и не попытался меня остановить, хотя его взгляд еще долго жег мне затылок.
Небольшая прогулка по городским улицам оказалась кстати: я остыл, и на смену досаде пришла усталость. Когда я добрался до своей комнаты, уже занимался рассвет. Я хотел было, как есть, не раздеваясь, завалиться на кровать, но заметил на столике аккуратно сложенные конверты, и вместо этого сел разбирать почту.
Первое послание, совсем короткое, было от некоего Уэйна Доэрти, который уведомлял меня, что я могу найти его в ближайшие дни с двенадцати до трех в гостинице «Палмер Хаус». Потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что это один из тех музыкантов, о котором говорил Сол, и что речь идет об уроках игры на свирели.
Второе письмо прислала Мейси. Она хотела увидеться. « Фредди пару дней не будет в Чикаго. Но я не знаю, сумею ли ускользнуть от приставленных им охранников. Боб и Майки стерегут меня круглосуточно, сменяя друг друга…» , – писала она.
Я прикрыл глаза, представляя карту тайных троп города, подумал, что уж эту проблему могу решить самостоятельно, прикинул, что лучше нам будет встретиться через день, написал Мейси письмо с подробными инструкциями. И только после этого лег спать.
Все события и волнения минувшей ночи словно только и ждали этого момента и навалились скопом. Уставшее затуманенное сознание выхватывало из мешанины образов то изуродованное мертвое лицо Джозефа Хилла – лилия во рту шевелилась, будто он силился что-то мне сказать, то матерого волка с злыми желтыми, как луна, глазами и окровавленной пастью, то склонившегося надо мной Донни – он злорадно скалился, демонстрируя длинные, словно у вампира, клыки, и все сильнее сжимал пальцы на моем горле… И сопровождала эти дивные видения музыка – та же заунывная песня ветра и многоголосой флейты. Звучание последней сегодня казалось особенно громким, истеричным, похожим то на хохот многочисленных гиен, то на хор визгливых баньши. И вместе все это куда больше походило на горячечный бред, чем на сон.
О странных знакомствах и упрямых ирландских ослах
Часам к десяти я уже был на ногах. Не потому что выспался – о, нет! – а потому, что никак не мог нормально заснуть, и все что угодно казалось лучше того вязкого оцепенения, в которое я порой впадал.
Проклиная свою душевную организацию и излишнюю впечатлительность – иначе с чего бы меня так развезло? – я принял ледяной душ, выпил две чашки крепкого кофе и включил погромче радио. Веселая болтовня ведущих и задорная музыка свинга помогли окончательно прийти в себя.
Чувствовал я себя сносно, а вот зеркало упорно показывало задерганного невротика, но хотя бы одетого аккуратно.
«И неудивительно, – размышлял я, – с такой-то жизнью. Что там у меня на сегодня в планах: договориться о ритуале с колдуньей вуду, взять урок игры на свирели, чтобы научиться повелевать окружающими, постараться не рассориться окончательно с боссом-фейри и сообщить ему о предстоящем визите Мейси… Вроде бы, не так много».
Я рассмеялся этим мыслям, вызвал курьера, чтобы отвез письмо подруге Мейси, потом вызвал такси, проверил, не забыл ли чего, и отправился на встречу с неведомой мне ма Като.
Район, где она жила, был мне немного знаком. Он тоже относился к «черным», но считался благополучнее тех кварталов, где обнаружили тело Джо Хилла. Здесь, например, жили некоторые известные музыканты и спортсмены .
«А неплохо идут дела у жрецов вуду», – подумал я, глядя на двухэтажный особнячок из серого песчаника.
Двери открыла темнокожая женщина неопределенного возраста – то ли родственница, то ли служанка. Узкое темно-серое домашнее платье смотрелось на ее долговязой фигуре длинным плотным чулком.
– Добрый день, меня зовут Арчи Грейстон. Я хотел бы увидеть госпожу Кату, – сообщил я ей.
– Вам назначено, мистер Грейстон? – спросила она, окинув меня ничего не выражающим немигающим взглядом.
– Нет, сегодня ночью был убит наш друг. «Серые лисицы» просят присоединиться госпожу Кату в молитве за него, – ответил я так, как учил меня Пинки и протянул женщине браслет вместе с доброй сотней долларов.
Та приняла все это как дворецкий принимает визитные карточки, бросила: «Ждите здесь» и неспешно проследовала в глубину дома, предоставив мне разглядывать холл.
Он, кстати, ничем не выделялся от многих других в зажиточных домах: ни тебе разноцветных бус, ни устрашающих африканских масок, ни таинственных узоров, ни многочисленных изображений змей, ни другой экзотической атрибутики. Все добротно, но строго. Из украшений – лишь лепнина на потолке, крест на стене да статуэтка мадонны на столике под ним. Наш святой отец точно одобрил бы. Я же был почти разочарован.
Прошло не меньше десяти минут, когда флегматичная привратница показалась снова и пригласила меня в гостиную.
Здесь оказалось куда интереснее: пальмы в горшках, яркая обивка диванов и портьеры на окнах, столик на кованых ножках в виде лап каких-то хищников. А еще – чучело аллигатора на каминной полке.
– Зозо был моим любимцем. Я не смогла расстаться с ним и после смерти. Его конечно.
Я обернулся. Что сказать, ма Като оказалась весьма примечательной личностью: лет пятидесяти, в теле, но при этом удивительно пропорционально сложена. Моложавое лицо цвета кофе с молоком и темные, уложенные в аккуратную прическу волосы наводили мысли о причудливом смешении черной, креольской и еще черт-его -знает-какой крови. Темно-зеленое платье с пелериной, черные перчатки до локтей, шляпка, напоминающая тюрбан, с короткой вуалью, сигарета в мундштуке.
– Кофе придется подождать, – вздохнула ма Като, подходя к дивану. Движения ее отличались удивительной плавностью. – Нана становится такой нерасторопной в это время года.
Какое-то время она, с интересом разглядывала меня и лишь затем продолжила: – Садись, Арчи Грейстон. И рассказывай.
Я так и поступил. Все время, пока я вводил госпожу Като в курс дела, она сидела почти недвижно, прикрыв глаза, лишь рука, в которой она держала мундштук, совершала медленные движения, будто рисовала в воздухе тонкой струйкой дыма извивающегося змея.
– Значит, Джо Хилл мертв, – сказала она, когда я завершил рассказ. – Жаль. Я слышала о нем. Твой индейский гарý прав, ритуал нужно проводить как можно скорее.
– Гару?
– Оборотень, – пояснила ма Като. – Сейчас уже мало кто из колдунов владеет подобным даром, – и добавила с гордостью, указывая на появившуюся с дверям прислужницу с подносом: – Нана вот тоже гарý. Выносливая и очень сильная. Хотя к зиме так и норовит впасть в спячку.
Я смотрел на служанку, неспешно выставляющую на столик чашки, кофейник и блюда с цукатами, жареными пирожками и подмечал в ней новые детали – поясок и туфли из змеиной кожи, треугольную форму лица, тупой, почти квадратный кончик носа…
– Змея?
– Удав, – удовлетворенно кивнула жрица. – Очень сильные руки, может задушить в объятиях.
– Или вырвать горло, – продолжил я задумчиво.
Нана медленно повернула голову и адресовала мне улыбку, если это можно так назвать: самую малость растянула губы, что в купе с тяжелыми недвижным взглядом смотрелось крайне неуютно.