Дмитрий Золотарев – Мрак (страница 3)
Второй ярус. Третий. Четвёртый. Десятый ярус. Двадцатый.
Он потерял счёт. Ноги гудели, раны открылись вновь, кровь текла по бёдрам, оставляя за ним влажный след, но остановиться было нельзя.
Последняя ступень. Чёрный проём. Человек шагнул внутрь.
Свет. Тусклый, желтоватый, идущий отовсюду и ниоткуда, и в этом свете он увидел их.
Скелеты.
Они стояли вдоль стен, плечом к плечу, плотной стеной, уходящей в бесконечность. Тысячи, десятки тысяч скелетов, одетых в истлевшую военную форму, в рубища, в дорогие костюмы, в лохмотья. Они держали свод. Их руки, жёлтые кости с остатками сухожилий, были подняты вверх, сцеплены в замок, переплетены так плотно, что казались единым целым. Они держали небо, которое давило сверху всей своей тяжестью.
В дальнем конце зала, на возвышении, сидел человек в жёлтых одеждах. Расшитых золотом, тяжёлых, парчовых, невероятно богатых и невероятно старых. Одежда висела на нём, как на вешалке, потому что под ней почти ничего не было.
Человек подошёл ближе. Шаги гулко отдавались в мёртвой тишине зала, перекрывая даже скрип скелетов.
Он сидел на троне из того же материала, что и сам зиккурат, – из спрессованной глины и человеческих костей. Голова его была опущена, подбородок касался груди. Жёлтый парчовый капюшон скрывал лицо.
Человек остановился в трёх шагах. Голова в капюшоне дёрнулась. Медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло невыносимую боль, существо подняло лицо.
Человек отшатнулся. Тот же разрез глаз, те же скулы, тот же рот. Только кожа – серая, обтягивающая череп так плотно, что, казалось, тронь – и лопнет. Губы его шевельнулись. Беззвучно. Он пытался что-то сказать. Человек шагнул к нему, протянул руку. И в этот миг стражи за спиной трона ожили. Два скелета в доспехах, с мечами, покрытыми патиной веков. Мечи поднялись одновременно, описали в воздухе бесшумную дугу и опустились. Существо в жёлтых одеждах даже не вскрикнуло. Первый удар рассёк шею, войдя в позвонки. Второй довершил дело. Голова отделилась от тела, покатилась по глиняному полу, оставляя за собой тёмный, маслянистый след, и замерла у ног человека, глядя на него пустыми чёрными провалами. Идеал рухнул.
Тело ещё сидело секунду, неестественно прямо, а потом осело, сползло с трона, и жёлтые одежды распластались по полу бесформенной лужей.
Скелеты замерли, опустив мечи. Человек стоял, глядя на тело у своих ног.
Он наклонился. Потянулся к жёлтой парче. Ткань была тяжёлой, скользкой, холодной, как кожа мёртвой змеи. Он стянул одежды с безжизненного тела. Человек отшвырнул его в сторону. Он накинул жёлтое на голые, израненные плечи. Ткань легла идеально, будто шили на него. Будто ждали.
Человек повернулся и пошёл к выходу. Свет ударил в лицо, когда он вышел на верхнюю ступень.
Внизу стояла тишина. Толпа, тысячи людей, распластанных у подножия зиккурата, не издавали ни звука. Они лежали ничком, боясь поднять голову, боясь дышать.
Человек стоял на вершине. Жёлтые одежды развевались на ветру, которого не было. Кровь, его и чужая, проступала сквозь парчу тёмными, влажными пятнами. Лицо его, израненное, опухшее, с запёкшейся коркой вместо кожи, было обращено к толпе. Глаза смотрели пусто, сквозь, в никуда.
Где-то далеко внизу, в самом сердце людского моря, кто-то поднял голову. Увидел. Вскочил на ноги. Толпа дрогнула. Люди начали подниматься, сначала по одному, потом десятками, сотнями. Они смотрели наверх, на жёлтую фигуру в лучах больного городского солнца. Кто-то кричал.
Крики множились, росли, перекрывали друг друга, сливались в один сплошной, обезумевший рев. Тысячи глоток, только что молчавших в ритуальном экстазе, теперь орали во всю мощь.
Человек стоял неподвижно. Стоял долго, бесконечно долго, пока крики не достигли своего апогея, пока воздух не задрожал от напряжения.
И тогда он медленно, очень медленно, поднял руки. Жёлтые рукава скользнули вниз, открывая иссохшие, израненные предплечья. Ладони, всё ещё в чужой крови, раскрылись навстречу небу.
Толпа взорвалась. Люди падали на колени, бились лбами оземь, плакали, смеялись, рвали на себе волосы, протягивали к нему детей. Крики стали единым, непрерывным, оглушительным стоном, в котором потонуло всё: и гул города, и скрип костей внутри зиккурата, и последний, едва слышный шёпот его собственного, умирающего сознания.
А он стоял наверху, окружённый жёлтым сиянием парчи, и смотрел на них сверху вниз пустыми, мёртвыми глазами.
Двойная аберрация
Доступность. Если повезёт, конечно.
В этом мире везение – понятие абсолютное. Неважно, кем ты родился: человеком, эльфом, орком или гоблином. Если ты способен вбирать в себя окружающую силу, которую для простоты называют магией, и обращать её себе на пользу – перед тобой открыты любые двери. Вернее сказать – любые двери магических школ.
В учебном заведении для плебеев, пусть даже и богатых, ты будешь лишним. Там к тебе применят «обычные» практики, которые в лучшем случае загубят твой талант, а в худшем – разорвут тебя от переизбытка энергии. В нашем мире такое недопустимо. Ибо ты, кем бы ни родился, – потенциально ценный актив.
Именно поэтому Мо`Гара встретили с распростёртыми объятиями в Дигусском Обсерваториуме – институте, основанном одержимым звёздами наблюдателем, который, к слову, впоследствии сошёл с ума. Впрочем, сейчас это неважно.
Вас наверняка волнует, как понять, что ребёнок родился магом? Всё просто.
Если это человек – его глаза с рождения подёрнуты дымкой, будто он слеп. Но к первому году жизни они наливаются светом в зависимости от стихии. Самые редкие – фиолетовые. Такие встречаются один на несколько тысяч. Это признак невиданного могущества и принадлежности к чистой магии, не требующей обращения в иную форму.
Среди эльфов, магов выдают короткие уши. Даже у полукровок длина ушей не уступает чистокровным сородичам, но самые сильные волшебники рождаются вовсе безухими.
Орки отличаются лёгкой чешуёй, что в очередной раз подтверждает их древнее родство с драконами.
Гоблины покрыты тонкими синими прожилками. И пусть они редко поднимаются выше уровня простых шаманов и заклинателей, их принимают в школы охотно. Ибо даже самый слабый необученный маг может стать источником ужасных разрушений.
Как это случилось в 639 году от основания Дирилла. Несколько наездников на орлах из племён горных гоблинов (которых привыкли называть серыми, несмотря на их бледно-зелёную кожу) стёрли с лица земли города Хису и Гасаку. Они просто сбросили на них необученных сородичей, способных впитывать магию. Эффект превзошёл ожидания.
Что же касается огров – маги среди них рождаются двуглавыми. Так что это был лишь вопрос времени, когда Мо`Гар окажется в заботливых руках таких же, как он. Только более мудрых и крупных, по меркам огров, конечно.
Мо`Гар провёл в Дигусском Обсерваториуме долгих двенадцать лет. Всё это время он слал письма домой, прося построить для него сцену, подиум и два постамента, с которых он мог бы вещать. Зачем ему второй постамент, если он возвращался один, вождя деревни интересовало мало. В конце концов, вождь наложил вето на этот вопрос, устав от непонятных запросов.
Но когда Мо`Гар наконец вернулся, о разногласиях забыли все.
Он вышел из-за поворота тропы, возвышаясь над сородичами, как скала. Грубая кожа лоснилась на солнце, обе головы (одна чуть выше другой) гордо взирали на встречающих. В руках он сжимал потрёпанный свиток и что-то бормотал себе под нос – точнее, под носы. Вождь, увидев его, крякнул и одобрительно стукнул посохом о землю: свой всё-таки вернулся, учёный.
Мо`Гар занял место у групка – огромного «таракана», как называют эту живность люди. Конструкция была старая, но верная: если говорить зверю прямо в пасть, звук многократно усиливается, проходя сквозь хитиновое тело и вырываясь наружу раскатистым гулом. Впрочем, для истории это не так уж и важно.
Мо`Гар запустил руку в густую щетину на груди, почесал затылок (обеими головами задумчиво кивнув друг другу), а затем резко схватил жирного светлячка, кружившего рядом. Не глядя, отправил его в рот, хрустнул и, облизнув губы, начал свою речь:
Он говорил на чистом человеческом. Смакуя каждое слово.