Дмитрий Золотарев – Мрак (страница 2)

Крик стих. Что-то хрустнуло. Влажно, отчётливо, будто переломили сырую ветку. И сразу же – рвануло вперед. Свет качнулся, мигнул, словно от порыва ветра, и человек увидел, как голова шахтёра ударилась о столп света. Только голова.

Из разодранного каната горла, из хрящей и мяса, торчал обломок позвонка – белый, неестественно чистый в этом царстве глины и грязи. Редкие, тяжёлые капли крови срывались с рваного края и падали вниз.

Но не это было самым страшным.

Голову держали. Длинные, высохшие пальцы впились в мертвые щёки, в виски, в спутанные волосы. Они держали её бережно, как держат драгоценную чашу, как держат новорождённого. Свет выхватил только кисти рук, неестественно длинные, с узлами суставов, выступающих так остро, что, казалось, сейчас порвут кожу. И дыхание.

Человек услышал дыхание. Чужое, сиплое, бесконечно усталое дыхание существа, которое делало это тысячу лет и будет делать ещё столько же.

Он увидел взгляд. Это случилось так, будто кто-то огромный, невидимый, часть самой тьмы, наконец соизволил поднять веки. И посмотрел. Две бельмастые, выцветшие прорехи в реальности.

Пол под ним вздрогнул.

Глина пошла трещинами, песок взвихрился, закручиваясь в тугую, неумолимую спираль. Где-то далеко внизу, в этой серой воронке, угадывалось багровое, пульсирующее марево. Но человеку было всё равно. Он не мог оторвать взгляда. Он тонул в этих бельмах, в этой усталой бездне.

Песок поглотил его. В этот раз боли не удалось избежать. Сначала кожу стянуло, высушило жаром, будто его бросили в печь. Она пошла трещинами, струпьями, сползла с мышц лоскутами. Тело таяло, истощалось на лету, сжималось, усыхая до состояния мумии. Он чувствовал, как волосы сыплются с головы, как истончаются ногти, как ребра проступают наружу, готовые прорвать кожу изнутри.

Он хотел закричать, но горло провалилось, иссохло, язык превратился в кусок спекшейся глины.

А потом – удар. Резкий, обжигающий, в ступни. Холод. Привычный, до дрожи родной, пронизывающий холод глины. Он стоял на том же полу, в том же круге тьмы. Только света больше не было. Только тьма – плотная, живая, дышащая в спину.

И тишина.

Он опустил глаза вниз, чтобы убедиться, что ступни действительно чувствуют опору, и замер.

У его ног, на глине, лежал нож.

Широкое лезвие. Тяжёлое, чуть изогнутое, с тусклым, маслянистым блеском стали. Лезвие было испачкано чем-то тёмным, въевшимся в металл до такой степени, что никакая чистка уже не снимет. Рукоять – витая, из почерневшего металла, удобно ложилась в ладонь, будто её отливали по руке того, кто должен был держать её вечно.

Человек не успел наклониться.

Сзади рванули. Рывок был грубым, неуклюжим, отчаянным – кто-то хотел схватить его за горло, повалить, втоптать в глину.

Человек присел, уходя от захвата, и, не оборачиваясь, ударил ногой с разворота. Пятка вошла куда-то в мягкое, податливое – висок, скулу. Хрустнуло. Нападавший пошатнулся, всхлипнул, выдохнул воздух с кровавыми пузырями.

Человек обернулся.

Это был парень. Молодой, почти мальчишка, с испуганными, бешеными глазами и кривым, самодельным заточным лезвием в руке. Он пытался подняться, опираясь на локоть, мотал головой, приходя в себя. Человек шагнул к нему. Выдернул заточку из ослабевших пальцев. И, не глядя, коротким, точным движением вогнал ее парню под челюсть, в основание черепа. Тот дернулся и затих.

Тело еще не коснулось глины, а из темноты уже вышли новые. Их было шестеро. Или семеро. Счет он потерял сразу.

У первого был топор – ржавый, с выщербленным лезвием, но тяжелый, способный проломить череп с одного удара. Человек пропустил его замах, шагнул внутрь амплитуды и встретил локтем в челюсть. Топор выпал, перехваченный в падении. Через секунду лезвие вошло в грудь владельца, ровно туда, где должно быть сердце. Хруст ребер, булькающий выдох – первый упал.

Второй бил цепью. Длинной, тяжелой, с грузилом на конце. Она свистела в воздухе, рассекая тьму. Человек нырнул под свист, покатился по глине, уходя от удара, и вскочил уже за спиной. Руки сами нашли уязвимое место – шея, сзади, под затылком. Короткий захват, рывок – хруст шейных позвонков прозвучал громче, чем падение цепи на глину.

Следующей напала женщина. Худая, длинная, с безумными глазами и осколком стекла, зажатым в кулаке. Била быстро, хаотично, целя в лицо, в глаза. Человек подставил предплечье, принял порез на мышцу, чувствуя, как горячее разливается по коже, и тут же ответил. Его рука вошла ей под ребра снизу-вверх, ровно туда, где кончается грудная клетка и начинается мягкое. Она осела, заваливаясь на него, и он оттолкнул тело, руку. Стекло упало у его ног.

Ещё несколько.

Детина с кувалдой в руках. Орудие описало дугу, человек отпрыгнул, но край инструмента задел плечо, выбивая искру боли, ломая кость. Он подобрал кусок стекла, рубанул наотмашь. Осколок вспорол детине брюхо, выпуская наружу дымящиеся внутренности. Тот рухнул на колени, пытаясь затолкать их обратно, и человек добил его ударом в темя.

Напал кто-то ещё. Кто – совершенно не важно. Это больше не было битвой. Это было лишь неудобством. Человек схватил его горло. Жгучая боль пронзила плечо. Ещё и ещё. Шило. Нападавший орудовал шилом. Человек перехватил инструмент другой рукой, вырвал, вонзил ему в глаз. Кажется, был крик. Но только кажется.

Последний. Он скрывался в тени. В руках было что-то тяжёлое. Он понялся это после удара. Мир мигнул, поплыл, развалился на куски, но ноги удержали. Человек упал на колено, пропуская второй удар над головой, и, не глядя, ткнул стеклом вперед и вверх. Лезвие вошло в пах, вспороло бедренную артерию. Кровь хлынула горячим, соленым фонтаном, заливая лицо, глаза, рот. Противник захрипел, выпустил трубу и осел, зажимая руками хлещущую рану. Человек добивать не стал. Так можно было отдохнуть.

Тело ломило, кричало, молило о покое. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Плечо, задетое кувалдой, горело огнем, предплечье саднило порезом от стекла. Он чувствовал, как кровь – своя и чужая – смешивается на коже, засыхает коркой, стягивает лицо.

Мир озарился светом. Человек увидел кувшин. Внутри только он. Глина треснула, и он почувствовал, как кожу срывает шершавая стена. Где-то вдали слышался гомон. Знакомый и чужой. Жизнь. Низкий, тягучий гул, похожий на дыхание огромной толпы. Тысячи глоток, слившихся в один монотонный, ритуальный напев. Где-то далеко, сквозь этот гул, пробивался звон – металл о металл, редкий, торжественный.

Человек поплёлся на звук. Спотыкаясь, проваливаясь в глину, выдираясь из неё с мокрым чавканьем. Тьма редела, расползалась клочьями, как туман на рассвете. Глина под ногами становилась твёрже, суше.

Удар.

Он словно вывалился из темноты. Воздух ударил в лицо – запах гари, мочи, прелых листьев. За спиной оказалась стена. Глухая, кирпичная, с облупившейся штукатуркой. Обычная стена обычной подворотни.

Он был наг. Тело, израненное, исполосованное, стояло посреди вонючей лужи, и в ней, в этой чёрной воде, он увидел своё отражение. Лица почти не осталось – одни зияющие бездной дыры, да провал рта.

Гул нарастал. Он шёл снаружи, с улицы.

Человек шагнул из подворотни и влился в толпу. Это было так естественно – будто он всегда в ней был. Будто не выпадал. Разношёрстная масса: старухи в платках и драных одеждах, мужики в промасленных робах, молодые парни с татуировками на бритых затылках, девушки с потухшими глазами и младенцами на руках. Никто не смотрел по сторонам. Всех их звал к себе зиккурат. Ступени, уходящие в небо, были сложены из чего угодно: из бетонных плит, из человеческих костей, из спрессованной земли, из старых деревянных колёс. Каждая ступень выше человеческого роста. И на каждой – люди. Они стояли на коленях, прижимаясь лбами к шершавому камню, и тянули свою бесконечную, тоскливую ноту. Гул, который он слышал в темноте, рождался здесь. Тысячи глоток, слившихся в один голос, голос самого города, молящегося неизвестно кому.

Человек шёл в толпе, и толпа расступалась перед ним, даже не глядя. Его нагота не смущала никого. Здесь все были наги перед этим местом. Раны его, кровь, запёкшаяся коркой, – всё это было лишь частью общего рисунка.

Они подошли к подножию.

Вдоль зиккурата, по спирали огибая его, тянулись желоба. Ржавые, жестяные, кое-где прогнившие насквозь, но действующие. По ним что-то текло. Человек присмотрелся и понял: кровь.

Люди подходили к желобам. Каждый доставал что у него было: нож, осколок стекла, острую щепку. Резали ладонь. Сжимали кулак, выдавливая кровь, и подносили к желобу. Кровь падала в поток и тут же, на глазах, меняла направление. Вместо того чтобы стекать вниз, она начинала подниматься вверх, медленно, преодолевая силу тяжести, ползла по жёлобу к вершине зиккурата.

Он шагнул к желобу. Поднёс разбитый кулак к источнику. Сжал сильнее. Кровь капнула в общий поток – взмыла вверх. Она летела по желобу, обгоняя струйки, впитывая их в себя, становясь толще, гуще, тяжелее, пока не достигла вершины и не исчезла в чёрном проёме на самом верху.

Человек стоял посреди этого моря склонённых спин, нагой, израненный, окровавленный, и смотрел наверх. Там, на вершине, в чёрном проёме, было что-то, что ему следовало увидеть.

Он пошёл.

Первый шаг дался тяжело. Ноги, казалось, приросли к земле. Но второй был легче, третий – ещё легче. Он ступил на первую ступень зиккурата. Ступень была холодной, шершавой, пахла известкой и смертью. Он поднялся выше. Люди внизу, распластанные на земле, даже не шевелились.