Дмитрий Золотарев – Мрак (страница 1)
Дмитрий Золотарев
Мрак
Кодоку
Последнее, что он услышал, был глухой, чавкающий всхлип, будто кто-то огромный и бережный, наконец, запечатал глиняный кувшин, вместилищем для которого служил теперь весь мир. Тьма сгустилась настолько, что стала вязкой, осязаемой. Она роилась у лица, забивалась в уши, ноздри, пыталась просочиться внутрь, склеить веки изнутри.
Человек попятился, ища опору в этом беспамятстве, и спиной, лопатками, всем позвоночником упёрся в холодную, чуть влажную стену сосуда. В этот миг в центре забрезжил свет. Слабый, болезненный, похожий на луч, прорвавшийся на свободу сквозь дырявую заслонку. Кто-то сжалился. Кто-то наверху, рискуя быть замеченным, будто приоткрыл крышку и бросил этот жалкий гостинец сюда, в преисподнюю, чтобы хоть как-то подсветить отчаяние здешних душ.
Человек подался вперед. Босые ступни беззвучно, но жадно ощупывали ледяную глину. Он вытянул руки, растопырил пальцы, пытаясь ухватить этот свет, сжать его в кулаке, словно в этом было его спасение.
И тут тишину вспорол крик. Чья-то тень отделилась от мрака, метнулась к свету. Мужчина отпрыгнул рефлекторно, хищно, уступая дорогу, и оказался в самом центре пятна. Свет лег на него одного. Он обратился мишенью.
Люди, или то, что от них осталось, вываливались из темноты, спотыкаясь, ползя на четвереньках. Их руки тянулись к нему не в акте мольбы. Они требовали. Они желали занять его место, встать в этот круг, отогреть душу. Душу? Нет. Они желали стать центром. Их вела лишь одна мысль: весь свет должен достаться мне.
Первым подлетел худой, как жердь, с выпученными, невидящими глазами. Удар – и ладонь мужчины вошла ему в скулу с мокрым, тяжелым шлепком. Тот упал, но на его место из темноты шагнул другой, грузный. Мужчина пропустил удар в ухо. Мигнула алая вспышка, во рту стало солоно и горячо. Свет качнулся, поплыл, но он устоял.
Драка была нелепой, звериной, без правил. В ход пошли локти, зубы, ногти. Мужчина бил наотмашь, чувствуя, как отдача сотрясает плечо. Он врезал коленом в живот облезлой, воющей женщине, и та сложилась, как пустая коробка. Чья-то пятерня вцепилась ему в волосы, рванула назад. Он зарычал и, падая, увлек противника за собой, молотя кулаками по хребту. Свет пульсировал в такт ударам сердца. Все смешалось: чужие стоны, хруст собственных костяшек о чужие зубы, тяжелое, сиплое дыхание семи глоток.
Он потерял счет времени. Казалось, его месили, топтали, рвали на части, но какая-то пружина внутри не давала ему рухнуть окончательно. Сквозь кровавую пелену он видел, как они отползают, воют, зажимая сломанные руки, харкают кровью на глиняный пол. Семь человек лежали вокруг него, скуля, но он не чувствовал триумфа.
Сердце колотилось в висках, в горле, под коленями. Тьма вокруг пустилась в дикий пляс, пьяно покачиваясь в такт его пульсу. Сквозь тяжелые, хлюпающие всхлипы поверженных прорвался звук, от которого кровь застыла в жилах. Тихий, надрывный, каркающий смех. С ужасом, леденящим душу, он осознал, что смеется он сам.
Собрав остатки воли в кулак, он поднялся. Кровь струилась по лицу, мешаясь с потом, но он стоял теперь на своих двоих, выпрямив спину. И в этот миг весь сосуд крупно вздрогнул. Глина под босыми ступнями, только что ледяная, стала обжигающе горячей, а затем податливой, мягкой, как теплый воск. Он опустил взгляд. Глина уходила, проседала, превращаясь в песок. Мелкий, серый, сухой песок, который тут же пришел в движение, сворачиваясь в спираль.
Воронка закручивалась вокруг него, уходя вглубь. Он попытался отступить, но уперся лопатками в невидимую, неумолимо твердую стену там, где только что была тьма. Тьма, что раньше казалась лишь легкой пеленой, теперь стала монолитом, границей миров.
Он в ужасе обернулся. Из непроглядной черноты, из-за незримой черты, уже выбирались они. Твари. В полутьме их очертания казались смазанными, текучими. У одних были длинные, непропорциональные руки с лишними суставами, которые шарили по полу, словно слепые щупальца. Другие передвигались на четвереньках, но спины их были выгнуты дугой, а головы вывернуты назад. От них разило гнилью и сырой землей, а звуки, которые они издавали, напоминали младенческий плач, смешанный с кашлем умирающего. Они деловито, будто выполняя рутинную работу, подползали к тем, кто не мог подняться, и набрасывали на них петли мрака. Всхлипы раненых мгновенно сменялись истошными, булькающими криками, которые резко обрывались, стихая уже где-то в толще тьмы.
Песок под ногами закрутился быстрее, увлекая его вниз. Он почувствовал, как ступня проваливается, щиколотку сжало холодной, тягучей пустотой. Он рванулся, попытался вылезти, ухватиться за край, но сорвался, и воронка с тихим шелестом поглотила его.
Но вместо боли и удушья, вместо ужаса падения, пришло нечто иное. Оглушительное, всепрощающее облегчение. Пространство сжало его как объятия матери. Бережно, любяще. Боль отступила, испарилась. Страх наконец-то заткнулся, обессилев.
Он упал. Ноги встретили опору. Он приземлился легко, будто просто спрыгнул с невысокого крыльца. Ступни ощутили знакомый, до дрожи родной, пронизывающий холод глины. Он открыл глаза.
Ничего не изменилось. Та же давящая, живая тьма за спиной. И в центре – все тот же блеклый, больной столп света, манящий и желанный, уходящий куда-то в бесконечную пустоту невиданного верха. Он казался здесь таким же чужим, как цветок орхидеи на пепелище. Слабый, ненужный – единственный.
Только теперь к этому свету первым потянулся не он.
Человек стоял, вжимаясь спиной в холод глиняной стены, и наблюдал, как из темноты, спотыкаясь и волоча ноги, выступила фигура. Очертания проступили не сразу, будто тьма нехотя отпускала свою добычу.
Это был старик. Но старость его была вещной – словно брошенный в подвал инструмент, который десятилетиями покрывался ржавчиной, но сохранил свою форму. Кожа на лице обвисла складками, глубокие морщины прорезали щеки, как трещины высохшую землю. Глаза его были широко распахнуты, но зрачки смотрели сквозь свет, внутрь себя, в какую-то давнюю, незаживающую рану. Одна рука, скрюченная, с узловатыми пальцами, была прижата к груди, словно он все ещё держался за сердце. Другая – тянулась к свету. Дрожащая, иссохшая ладонь, похожая на птичью лапу, медленно, сантиметр за сантиметром, преодолевала расстояние.
Человек не сразу понял, как изменились его чувства. Он был так далеко, но видел старика так точно, будто находился вблизи. Мыслить не было времени.
В тот миг, когда тень от его пальцев уже коснулась светового круга, из черноты, стремительно и бесшумно, выскользнуло нечто другое.
Рука. Молодая, жилистая, с грязными ногтями. Она вцепилась старику в седые, жидкие волосы на затылке и рванула назад, с нечеловеческой, хозяйственной силой. Старик всхлипнул, как ребенок, которому отказали в единственной игрушке. Его тело согнулось, ноги подкосились, и он рухнул на колени, вырванный из спасительного пятна обратно во мрак.
Тот, кто это сделал, шагнул в свет.
Мужчина. Крепкий, коренастый, с бычьей шеей и руками, покрытыми старой, въевшейся в поры угольной пылью. Шахтер или кочегар. Грубое лицо с тяжелой челюстью было исполосовано шрамами. Он стоял в центре круга. Взгляд его был тяжелым.
Человек отшатнулся от стены. Шагнул вперед. Свет принял его.
Они кружили по краю круга, ступая босыми ногами по глине бесшумно, как звери. Слышно было только дыхание – тяжелое, сиплое у шахтера, и ровное, затаенное у него.
Первым ударил шахтер. Удар был страшный – прямой, размашистый, вложив всю спину, всю свою тяжелую, коренастую силу. Он целил в челюсть, чтобы срубить сразу, наповал. Но человек увернулся. Скользнув в сторону, пропуская кулак в сантиметре от виска.
И сразу ответ. Короткий, злой апперкот под дых. Кулак вошел в солнечное сплетение шахтера. Тот выдохнул, согнулся. Устоял. Голову вжал в плечи, зарычал и бросился вновь.
Удары стали точнее, подлее, расчётливей. Шахтер бил наверняка – в пах, в горло, норовя ткнуть скрюченными пальцами в глаза. Человек блокировал предплечьями, принимал удары на ребра, от которых внутри отдавалось глухой, ноющей болью, и бил в ответ.
Он пробил шахтеру в скулу – хрустнуло. Ещё раз – в ухо, и голова противника мотнулась, но ноги держали. Шахтер сплюнул кровью на глину, оскалился в улыбке и пошел вперед, будто не чувствуя боли. Он принимал удары, как принимал когда-то обвалы в забое – как неизбежное, как часть работы.
Схватка длилась вечность. Руки налились свинцом, дыхание сбилось до хрипов. Кровь заливала глаза, и приходилось вытирать её плечом, не прекращая движений. Глина под ногами стала скользкой от пота и крови. Свет пульсировал в такт сердцебиению, то разгораясь, то затухая.
Они оказались в клинче. Сцепились руками, уперлись лбами, тяжело дыша друг другу в лицо. Запах перегара, давнего пота и гниющей плоти. Глаза шахтера смотрели в упор. Человек упёрся ногами, напряг спину, и, собрав остатки сил, рванул противника в сторону, ломая захват.
Шахтер пошатнулся, теряя равновесие. Его нога скользнула по кровавой глине, и он занёс её слишком далеко. На долю секунды его ступня коснулась тьмы.
Тишина взорвалась движением.
Из черноты, мгновенно, будто только этого и ждали, метнулось щупальце. Обвило щиколотку шахтёра. Он закричал – страшно, басовито, нечеловечески. Упал на спину, вцепился руками в глину, пытаясь удержаться, оставляя в мягкой глине кровавые борозды ногтями. Тело исчезло в темноте.