Дмитрий Золотарев – Эльфские бредни (страница 6)

– Оно приходит из-за границы пространства. Где нет света. Где даже материя – ошибка.

– Кто тебе это сказал?

– Он.

– Кто он?

– Тот, кто уже здесь.

Тело Юна нашли внутри одного из криоблоков. Оно было свежим. Как будто он только что лёг. Только криокамера была отключена. А лицо у него было искажено… не ужасом. Нет. Наслаждением.

На шестой день Мира проснулась и поняла, что кто-то смотрит на неё. Сквозь стены. Сквозь плоть. Она больше не чувствовала корабль как замкнутое пространство. Она чувствовала, как он растёт. Распространяется. Поглощает всё вокруг.

Часть 2

Корабль пульсировал. Он дышал. Словно живая ткань, которая начала врастать в саму себя. Иллюминация изменялась – то становилась слишком яркой, то пропадала вовсе. Стены покрывались каплями конденсата, но пахло не влагой. Пахло мясом. Старым, разлагающимся, всё ещё тёплым.

– Что мы делаем? – спросил инженер Тейл.

– Мы наблюдаем, – ответила Мира.

– Мы умираем, – сказал он и больше не заговорил ни разу.

На седьмой день из вентиляции послышался голос. Не передача. Не синтетический звук – голос. Словно кто-то говорил, но сквозь фильтры снов.

«Я вас не звал. Но теперь вы здесь».

Они отключили вентиляцию. Начали дышать через автономные блоки. Но голос остался. Он шёл не из труб. Он шёл изнутри.

– Он говорит со мной, – шептала Хана, психолог. – Он говорит сквозь отражения.

– Отражения?

– В каплях. В стекле. В глазах других. Я смотрю – и вижу его. Не напрямую. Периферией. Уголком сознания. Он улыбается.

Она выколола себе глаза на восьмой день. Чтобы не видеть.

Но продолжала плакать. Кровью.

Днём позже сгорел центральный генератор. Без причины. Без перегрузки. Просто отказ. Они перешли на резерв – но корабль всё ещё был освещён. Слишком освещён. Тени стали тянуться в неправильные стороны. Удлиняться, как будто за ними тянется нечто иное, чужое.

– Что, если это не корабль? – спросил кто-то в тишине. – Что, если он умер, а мы ходим по его телу, как черви?

Они снова спустились к тому отсеку.

Он больше был открыт.

Изнутри вёл коридор, которого раньше не было. Стены – гладкие, без знаков, материал незнакомый. Пальцы от него немели. Но Мира пошла первой. Что-то вело её.

Пульсация усилилась. Часть экипажа не выдержала – повесились в шлюзе. Остальные молчали. Никто больше не говорил слух – голос мог услышать.

На конце коридора был зал. Огромный, сферический. Пол зеркален, стены исчезали в темноте. Посередине – сфера. Подвешенная в воздухе, чуть колеблющаяся. Полупрозрачная. Внутри – человек. Или то, что когда-то им было.

Он был без кожи. Без глаз. Обнажённая нервная система трепетала, но сдерживалась полем. Он дышал. Дышал глубже, чем должен был. Словно под водой.

Мира чувствовала: он спит. И он видит сны.

«Мы думали, мы одни. Но это не так. Мы просто не смотрели в правильную сторону».

Пайкс больше не был Пайксом.

Он говорил на языке, который никто не учил, но все понимали. Это был язык снов. И страха. Он сказал, что видел корабль – не как вещь, а как существо. Как орган, имплантированный в реальность. Как зонд из другого слоя.

«Вы не понимаете. Мы – ошибка. Мы – побочный эффект. Они нас не создавали. Мы вылезли. Как пена из раны. И теперь они смотрят».

Мира спросила, кто – они. Пайкс улыбнулся. «Пустотники».

Они не летят. Не движутся. Они существуют вокруг. Сквозь пространство. Сквозь восприятие. Иногда, по ошибке, в них попадает взгляд. Сознание. Имя. Тогда они поворачиваются.

И тогда всё меняется.

Сфера исчезла на девятый день.

Там, где она была, осталась воронка. Но в ней не было дна. Свет не отражался. Звук не возвращался. Это была дыра в реальности. Один из тех прошептал:

– Он ушёл. Но остался след. Теперь они знают, что мы есть.

Вскоре начались мутации. Ногти вытягивались. Глаза становились глубже. У некоторых начали расти вторые рты – на шее, под кожей. Улыбающиеся. Независимые. Шепчущие.

– Не прикасайся к воде, – предупредила Мира.

– Почему?

– В ней он. Он смотрит снизу. Ждёт.

Вода из систем стала живой. Дрожала, когда кто-то находился рядом. Шипела в трубах, как дыхание. Один инженер утонул в раковине. Его больше не нашли.

На десятую ночь они услышали пение.

Не чей-то голос. Не сигнал. Пение, идущее сразу отовсюду. Словно нечто пробует чужую музыку – чужую культуру, чужое горе. Оно не звучало как песня. Оно звучало как копия. Как кто-то, кто никогда не слышал музыку, пытается создать её из криков.

Мира плакала. Но продолжала идти.

Комната капитана изменилась. На стенах – знаки, выжженные, дрожащие. Не алфавит. Картина страха. Отчаяние, выгравированное в форме. Холод исходил из самих символов.

В центре лежала форма. Как будто человек, почти. Он был сделан из тех, кто пытался сбежать. Из обрывков мяса, ткани, голоса, запаха. И он двигался.

– Я знал тебя, – сказал он Мире. – До того, как ты была.

– Кто ты?

– Я тот, кто будет после.

– После чего?

– После человека. После всего.

Часть 3

На одиннадцатый день Мира почти не спала. Она боялась снов. Сны были глубже, осязаемей, чем раньше.

Они начинались с корабля – но он был живой. Он раздвигал стены, как рёбра, шептал на языке, который казался её собственным, будто она не слышит, а вспоминает.

Во снах она была не Мира. Она была – приёмником.

Они нашли запись. На старом носителе, в аварийной капсуле. Кто-то попытался передать данные за пределы корабля – ещё до исчезновения «Эридана». Запись была короткая, дрожащая.

«Мы не прыгнули. Мы провалились. Не туда, куда хотели. Это не гиперкосмос. Это… под ним. Как гной под кожей. Здесь тепло. Здесь – кто-то. Мы думали, что умрём от вакуума. Но он дышит. Заставляет дышать нас. Только слишком глубоко».

Отсек питания теперь размножался. Они возвращались – и находили новую дверь. Ещё одну. Потом ещё. За каждой – те же провода. Те же пульсирующие стены. Как будто корабль клонировал сам себя.

– Мы не внутри корабля, – прошептал техник Ардо. – Мы внутри него.

– Кого?

– Пустотника.

На двенадцатый день они услышали плач. Детский. Далёкий, но отчётливый. Он шёл из стен.