Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 9)
И в тишине, в темноте Аверкию стало легче. Представился ему летний день, летний ветер в зеленых полях, косогор за селом и на нем – его могила… Кто это так звонко и так жутко кричит, причитает над нею?
…И вот теперь умирает уже сам Иван Бунин. Текст наш течет наоборот – от смерти к рождению. Он течет против всех законов природы, против законов самой жизни: жизнь не умеет так течь. Как жизнь ни обхватывай, ни удерживай, она все равно закончится доской. И мы знаем, какой.
Но для того нам и нужен текст, чтобы обмануть жизнь, вынуть из нее иголку смерти, кащеевый обломок – заставить жизнь победить себя, победить смерть, которая в ней чернеет. Прогнать змею. А иначе зачем было все затевать?
…Бунин же еще не умер. Он только еще умирает.
6
Грушу Бунин есть не стал. От груши он отказался. Но еще сидел сам. Вера Николаевна помогла ему лечь. Бессилие обреченного уже на смерть человека. Становишься как младенец. Сам ничего не можешь уже.
Она спросила его: «Ты завтракал?» (В ее отсутствие дежурит Бахрах. Автор книги «Бунин в халате». Был когда-то четыре года его литературным секретарем.)
Оказывается, да, завтракал. Немного не доел телячьей печенки с пюре.
Вера Николаевна сосчитала его пульс – около ста и как ниточка. Дала камфоры, уговаривала пообедать, но обедать он не стал, отказался, как и от груши.
Это все началось с воспаления левого легкого. Конечно, давали антибиотик («пенисиллин»), и температура спала, но после этой болезни он уже не мог оправиться, ослабел. Совсем не вставал с кровати.
Доктор Зёрнов сперва ездил через день, а потом и ежедневно.
В конце октября был устроен консилиум: Бунин очень боялся рака. Но онкологии не было. Это был склероз легких и сердечная астма.
После консилиума Бунин в последний раз вышел в гостиную. Смерть лишает тебя всего не сразу: сперва отнимает самое дальнее – кухню, потом соседнюю комнату, потом оставляет тебе полкомнаты, которые ты можешь видеть с кровати.
Впрочем, и смотреть в этой квартире особенно не на что было. Она была маленькой и какой-то сознательно неуютной. («Ты уюта захотела? – как писала Ахматова, спустившаяся в эти скобки из предыдущей главки: никогда не уследишь за этими второстепенными героями его жизни – так будет и с Набоковым, он тоже скоро опять постучится в текст. – Знаешь, где он, твой уют?»)
…Я стал «захаживать» к нему на дом, на эту самую неуютную и едва ли не умышленно неприглядную квартиру на улице Оффенбаха, в которой он и скончался тридацать лет спустя.
Это опять Бахрах.
После того как Бунин последний раз в своей жизни вышел в гостиную, ему был сделан анализ крови, который очень испугал Веру Николаевну. «50 процентов гемоглобина и 2 600 000 красных шариков».
От переливания крови Бунин категорически отказался. «Не хочу чужой крови». Еще, видимо, один страх – сродный страху послесмертной змеи.
Да и от лекарств отказался. И ел очень мало.
Ему ежедневно впрыскивали эпатроль и камфору, уговаривали есть и лечиться. И если с лекарствами он последнюю неделю более или менее смирился – стал их принимать, то ел все равно чуть-чуть.
Почему-то тут сразу не к месту вспоминаешь его лучший рассказ «Чистый понедельник». Где героиня, которой и автор, и рассказчик, и герой явно любуются, любит сладко поесть.
Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя все-таки цветы были у нее любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: «Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать», – но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела.
Но вот теперь и автору, и рассказчику давно не до еды, хотя ему готовят, стараются сделать все, что он раньше любил.
А что, кстати, он любил?
Например, ветчину. Возможно, ее ему и покупали в парижской лавке – вероятно, даже «со слезой». Одна из воспоминательниц говорила: он ел когда-то в обязательном порядке ветчину каждый день.
С ветчиной у Бунина сложные отношения и счеты. Еще до войны доктор однажды предписал ему есть ветчину за утренним завтраком. Прислугу Бунины никогда не держали, и Вера Николаевна, чтобы не ходить с раннего утра за ветчиной, решила покупать ее с вечера. Но Бунин просыпался ночью, шел на кухню и съедал ветчину. Так продолжалось с неделю, Вера Николаевна стала прятать ветчину в самые неожиданные места – то в кастрюле, то в книжном шкафу. Но Бунин постоянно находил ее и съедал. Как-то ей все же удалось спрятать ее так, что он не мог ее найти. Но толку из этого не получилось. Бунин разбудил Веру Николаевну среди ночи: «Вера, где ветчина? Черт знает что такое! Полтора часа ищу», – и Вера Николаевна, вскочив с постели, достала ветчину из укромного места за рамой картины и безропотно отдала ее Бунину.
Наверное, еще варила суп или делала какой-нибудь легкий гарнир. То же пюре.
Но приближающаяся смерть отнимает у тебя не только комнаты, но и ветчину. Есть не хочется. «Мы тени, тени, мы только бабочки и зверьки, сложенные ладонями двух рук между обоями и лампой. И эти бабочки и зверьки не едят».
Какое было бы счастье для Веры Николаевны, если бы Бунин вдруг встал и стал искать запрятанную в укромном месте вечернюю заначку.
И ведь писал Т. Алдановой в 1946-м:
Забыл написать Вам о Ное еще и то, что особенно завидую тому, как великолепно он был обеспечен, помимо всего прочего, пропитанием: подумайте – 7 пар чистых и 7 нечистых, среди которых были, конечно, и свиньи, одно из самых любимых моих кушаний (в виде колбас, сосисок, жареной буженины).
Или хотя бы попросил выпить – если вернуться к странному виноградно-серному вкусу, но к черту вино, попросил бы выпить водки, той, странной, французской:
Мы уселись с Буниным за свободный столик и заказали по рюмке «мара». Есть такая французская крестьянская водка. Помню, Бунин понюхал рюмку и сказал:
– Хороший мар, новыми сапогами пахнет!
Это было вполне бунинское определение. Действительно, как и сливовица, мар припахивает немного кожей.
Но не попросил, не захотел. Лежит груша, нельзя скушать. (Да-да, в том детском злом стишке она висит.) Не потому что нельзя, а потому что не хочется.
7
Но пока болезнь не отняла даже желание груши, за несколько месяцев до этого, Бунин еще колок и остер. Как нож, которым эту грушу положено резать.
Так, например, 4 июля 1953 года Бунин, только-только чудесно прочитав лермонтовское «Выхожу один я на дорогу», восхитившись многими там строчками (хотя там все строчки какой-то невиданной силы), сразу переходит к бунинскому сарказму: «И после таких поэтов – Есенин, Маяковский и т. д.».
К нему заходит в гости Адамович.
Он запомнит его сперва в кресле, одетого в теплый широкий халат: Бунин еще говорлив и весел, старается быть таким же, как прежде. Хотя Адамович все видит: уже не тот, и понятно, что с каждым днем это «не тот» станет проступать все явственней, как из темного зеркала, это уже другой Бунин, и это уже ничем не остановишь. Никаких «дремали жизни силы», никакой «дыша вздымалась тихо грудь».
Помню последний год или полтора: войдешь к нему, Иван Алексеевич лежит в постели, мертвенно-бледный, как-то неестественно прямой, с закрытыми глазами, ничего не слыша, – пока Вера Николаевна нарочито громким, бодрым голосом не назовет имя гостя.
– Ян, к тебе такой-то… Ты что, спишь?
Бунин слабо поднимал руку, силился улыбнуться.
– А, это вы… садитесь, пожалуйста. Спасибо, что не забываете.