Дмитрий Воденников – 33 отеля, или Здравствуй, красивая жизнь! (страница 39)

В те же времена в отеле довольно часто, но не во время съемок “Клеопатры” (сцена бы не выдержала двоих) появлялись великие итальянки – Анна Маньяни, Софи Лорен, Джульетта Мазина. Их именами, как и именами Тейлор и Бертона, названы лучшие номера отеля. Побывал в L’Albergo della Regina Isabella и Кларк Гейбл, и Чарли Чаплин, и, понятно, Альберто Сорди. И конечно, Лукино Висконти, хотя ему останавливаться в гостинице Риццоли было без нужды, в нескольких километрах от Лакко-Амено, в горах, у Висконти была вилла La Colombaia; в парке, окружающем виллу, как того хотел режиссер, захоронен его прах. Отель был средоточием dolce vita, на Искье тогда не надо было как-то специально проводить кинофестивали, звезды и так приезжали к Риццоли: Кампания была итальянским ответом Калифорнии, Искья – чем-то вроде Малибу, L’Albergo della Regina Isabella – Chateau Marmont и The Beverly Hills Hotel вместе взятым.

Впрочем, эпоха Риццоли однажды закончилась. Незадолго до смерти (в 1970 году) продюсер Феллини и Антониони продал гостиницу семье Каррьеро, которой предприятие принадлежит и по сей день. В L’Albergo della Regina Isabella начались новые времена, потому как при Каррьеро главным постояльцем отеля стал L’Avvocato, всемогущий владелец Fiat Джанни Аньелли. Одетый с невероятным вкусом и изрядной долей экстравагантности, чуть прихрамывающий после нескольких аварий, герой-любовник с королевской кровью (мать Джанни была принцессой Бурбон дель Монте), хозяин половины Италии, – Аньелли любил Искью и L’Albergo della Regina Isabella, посещая отель при каждом удобном случае. Вернее, при каждой возможности. И опять же – апокрифическая история: у Адвоката в гостинице был любимый номер и любимый массажист – Сальваторе. Не просто массажист, а доверенное лицо, исповедник и редкий друг. Именно ему, Сальваторе, Джанни Аньелли звонил в том случае, когда хотел провести пару дней на Искье:

– Добрый день, могу я поговорить с Сальваторе, массажистом?

– Добрый день, синьор?..

– Джанни, Джанни Аньелли.

Дальше чуть живая телефонистка соединяла абонента Аньелли с массажистом, тот выслушивал патрона и несся к хозяину отеля предупреждать о прибытии гостя. Из любимого номера выпроваживали гостей, делая им предложение, от которого те не могли отказаться, Сальваторе расчищал свой график, и отель замирал в ожидании Адвоката. Который мог прийти на своей яхте, мог прилететь на вертолете или просто материализовывался из воздуха. И только одна жертва требовалась от Сальваторе – не упоминать в присутствии владельца “Ювентуса” команду “Наполи”. И вообще любую другую команду.

Сальваторе я застал, попав на Искью в первый раз, лет пятнадцать назад. Старик был бодр и силен, каждое утро он приходил на работу; как и во времена Аньелли, у него было множество постоянных клиентов, ради него приезжавших в отель. Он и теперь еще жив и даже иногда заходит проведать своего сына, который тоже массажист. И который делает с людьми ровно то, что на протяжении шестидесяти лет делал Сальваторе: сначала обмазывает ноги, поясницу, живот и спину клиента разогретой до сорока трех градусов искитанской грязью, потом отмывает эту грязь термальной струей, бьющей из шланга, затем засовывает размякшее тело в ванну с бурлящей вонючей водой, а по окончании экзекуции массирует огромными борцовскими руками тело; массирует без сантиментов, безо всякой там эзотерической глупости, честно, как учил отец. Нет, в термах L’Albergo della Regina Isabella есть и разные тайские-балинезийские массажисты – место-то модное; есть косметологи, есть те, кто умеет делать массаж горячими камнями и поющими тазиками, есть даже пара индусов, умеющих капать масло в третий глаз, но даже дамы в Chanel почему-то предпочитают парней старой школы, вот этих, без экивоков, учеников старика Сальваторе. Парням под стать кабинеты: никакого полусвета, ни капли гламура, только кафель на стенах, больничный свет и байковые одеяла, которыми укрывают в момент принятия грязей. А сами грязи – бурое золото Искьи. Говорят, их выдерживают в специальных бассейнах с термальной водой на берегу моря, чтобы они напитались воздухом, чтобы колонии микроорганизмов смогли превратить обычную грязь в лечебные грязи, чтобы магия заработала. И она, магия, работает. Особенно когда представляешь себе обмазанную в районе поясницы Элизабет Тейлор, укутанного байковым армейским одеялом Ричарда Бертона, лежащего в ванной Чарльза Спенсера Чаплина, мятого огромными руками Сальваторе Джанни Адвоката Аньелли. Магия – она же как раз про это, не про грязь, конечно, и не про грязи, а про то, что ровно в этой ванне лежал Чаплин, и что на этом столе Сальваторе делал массаж Аньелли, и что грязи всё те же, и что L’Albergo della Regina Isabella, отель, отметивший в прошлом году шестидесятилетие, всё так же смотрится в тирренские воды, и что рыбацкие лодки всё так же швартуются в небольшой бухте, отгороженной молом, который был возведен еще Риццоли, и что, выбрось вы из окна белые рубашки, им не дадут утонуть, кто-нибудь их обязательно выловит, выстирает и нагладит, прежде чем отдать консьержу отеля.

Дмитрий Воденников

У меня была вобла

Когда-то у меня была вобла. Обычная вобла. Кто-то принес, подарил, воблу не съели. Она лежала на подоконнике в кухне, сияла на солнце, темнела в сумерках.

И вдруг у меня получилась игра. Я стал носить ее по Москве (завернутую в пакет: вобла же пахнет, слегка-слегка, солоноватой кожей, призрачным солнцем, умершим морем) и фотографировать в разных местах. Вобла побывала в Третьяковской галерее на Крымском валу, поглазела на Кремль (пустыми мертвыми глазами), засветилась этими снимками в фейсбук. А потом я решил ее отпустить.

Но не тут-то было.

Не дали ей уплыть в равнодушные волны с того же Крымского моста.

– Я возьму ее в Токио. Я возьму ее в Париж, – говорили мне люди.

Но где-то между Токио и Амстердамом, когда один участвовавший в стихийном флешмобе передавал ее другому участнику (а я только дирижировал), в пост про очередную передачу воблы пришел человек.

– Я возьму ее в Берлин, – написал он мне. – Дмитрий! Если вы подъедете к Белорусскому вокзалу. Я как раз поеду в Берлин в мягком купе. Приезжайте в восемь вчера на вокзал. Если хотите, я могу и вас сразу туда взять. У вас же есть виза?

– Вобла уже не у меня, – ответил ему я. (Я устал и мне никуда не хотелось.)

– Жаль. Но помните: я еще напишу вам. Я вам послан во искушение.

И искушения начались.

…На протяжении жизни человечества смысл слова “работа” часто менялся. Охота, собирательство, потом возделывание полей и животноводство. Потом города. (Тут как раз и пришли основные болезни.) Как справедливо заметил один историк: “В течение довольно большого периода (можно сказать, большей части своей истории) люди вообще не работали – они выживали”. Поэтому сама идея потери работы – это сравнительно недавний феномен. Только когда началась промышленная революция, человек по-настоящему ощутил этот страх: остаться без работы. Машины, автоматизация, металлический ужас лишнего винтика. Отсюда и наша тревожность. Мы боимся стать этим ненужным винтиком.

Вот и я к августу прошлого года сильно устал. И тут, как бы всё почувствовав, из сумрака интернет-сети выплыл мой искуситель.

“Я вижу, что вы очень устали, – написал мне Н.П., Николай Петрович, так я стал его называть. – Я хочу, чтоб вы съездили отдохнуть. Куда вы хотите?”

Зачем я ляпнул про “Англетер”?

И вот мне куплены дистанционно билеты в Сапсан, и вот я еду в “Англетер”. На пять дней. Единственный номер с балконом, вид на Исаакий, через пять минут с момента заселения стук в дверь. Стоят два бравых молодца. В одежде коридорных. (Но я-то знаю, что это подосланные мелкие черти.) В руках блюдо. Фрукты, конфеты, “комплимент от отеля”. (Но я-то знаю, что это мелкая рыбка золотого искушения.)

…Исследователь Эдуард Хлысталов не верит в версию самоубийства Есенина. С 1963 года Хлысталов – следователь Октябрьского района Москвы, старший следователь Главного управления внутренних дел города Москвы, ему можно верить.

Я читаю его статью про гибель Есенина. “На первой фотографии мертвый Есенин лежит на диване или кушетке, обитой дорогим бархатом или шелком. Видимо, его тело только что вынули из петли. Волосы взлохмачены, верхняя губа опухшая, правая рука неестественно в трупном окоченении повисла в воздухе. На ней ясно видны следы глубоких порезов. И сколько я ни всматривался в фотокарточку, признаков наступления смерти от удушения петлей не видел. Не было характерно высунутого изо рта языка, придающего лицу висельника страшное выражение. Да и удивлял сам факт, что труп положили на диван, ведь у повешенных ослабевают мышцы мочевого пузыря и другие мышцы”.

Странное ощущение дает и вторая фотография. Где поэт снят уже в гробу. “Рядом стоят мать, сестры, жены поэта. Софья Толстая. Слева в глубине первая жена Есенина – Зинаида Райх, в истерике уткнувшая лицо на грудь своему мужу В. Э. Мейерхольду. На лбу трупа, чуть выше переносицы, отчетливо видна прижизненная травма. Про такое телесное повреждение судебно-медицинские эксперты заключают, что оно причинено тупым твердым предметом и относится к опасным для жизни и здоровья человека”.