Дмитрий Власов – Глухой манифест (страница 6)

Патлатый - это Константин. Под такой партийной кличкой он проходил по номенклатуре Юрия.

— Как так? Он же всю ночь в палатке проспал.

Илья улыбался, думал, видимо, что с Константином затеяли подурить голову Юрию. Но подобного и в мыслях не было. Я встал и пошел к палатке, оттуда на меня вылез Константин, продирая глаза.

— Ты как умудрился раньше нас тут оказаться? — спросил Илья.

Заспанный Константин что-то промычал невнятное.

— Он еще вчера на рогах домой шел, — махнул рукой Юрий.

В целом, действительно, чего такого особого? Мог же Константин выскользнуть незаметно из палатки и вернуться под утро. Не самые сложные маневры. И не такое бывыло. Парни оставили нас, ушли помогать Царю.

— Пройдемся? — тихо спросил Константин.

— Ну, пошли.

И тут Константина прорвало. Он не затыкался пол часа. Занятную историю выдал.Долгое время я пытаюсь отделаться от власти снов. Не то, чтобы я сны не любил, очень даже их люблю. Но в разных мистических историях уже давно наметился переизбыток сомнофилии. Будто бы без них нельзя ничего написать. Сны стали откровенным литературным клише. Что можно понять, так как сон очень удачно позволяет прикрыть дыры сюжета. Некоторое время назад я зарекся писать о своих снах. Но, человек слаб. Я оставляю за собой полное право описать сон Константина. Это же его сон, не мой. Для меня он - не более, чем рассказ. И не разрешен еще главный вопрос: был ли это сон. Дано ли мне право назвать спящего Константина пьяным, или напротив, пьяного Константина спящим?

Приведу его рассказ от третьего лица. Константин напился, расстроился, пошел в палатку, залез в спальник и только более менее задремал, как мы его разбудили своим «пьяным» хохотом. Он проснулся и подумал, что хочет побыть один, пройтись по лесу, принять душ, поспать у себя в кровати. Константин спокойно вышел из палатки, сказал нам, что вернется завтра утром с пивом, а мы ему помахали руками. Этого я напроч не помню.

Константин пошел домой пешком не тем путем, каким мы добирались на велосипедах, а через лес, по тропинке с левой стороны озера, ближайшей к нашему лагерю. По той же тропинке, по которой я собрался возвращаться домой в компании Евгении. Там идти всего минут двадцать пять, максимум тридцать, до города. Выходишь из лесу и вот они - дома наши. Видны через поле. Каждый из нас в любом состоянии и в любое время суток спокойно добирался до города не раз и не два. Без всяких фонарей и электронной навигации. Дорога знакома с детства, включается автопилот.

Константин вошел в лесную темноту и настроение у него поправилось. Он уже забыл про свою сердечную неудачу. Благостный, чуточку протрезвевший, с баночкой пива, прогулочным шагом Константин брел по ночной тропинке.

Как только глаза его привыкли к темноте, оказалось, что по левое плечо, на уровне головы, раскинув руки в стороны - имитируя самолет, летит д’Аннунцио. А с правой стороны, таким же манером пилотирует Маринетти. Константин подумал: «Ведь это сон; что ж, буду грезить дальше».

Маринетти с акцентом, будто запыхавшись, запальчиво вещал:

— Вот и молодец! Нечего там ошиваться, среди этих консумеристов и коньюнктурщиков!

Д’Аннунцио же резонно заявил:

— Отнюдь, на твоем месте я бы вернулся. Там еще остались бесхозные барышни.

— На кой они ему! Когда синее небо манит! — оппонировал Маринетти, накренившись так, что правая рука указывала в темное звездное небо, которое было видно сквозь верхушки елей.

— Как на кой? Стихи им декламировать! — отвечал д’Аннунцио.

Константин спросил:

— Вы о чем? Какие стихи?

— Мои конечно! — возмущенно ответил д’Аннунцио.

— Не читал, — отрезал Константин.

Маринетти довольно заулыбался.

Но д’Аннунцио это не смутило:

— Я тебе нового своего насыплю. С барского плеча. Запоминай.

Д’Аннунцио снизился к тропинке и приземлился на четвереньки. Маринетти последовал него примеру. Д’ Аннунцио встал, отряхнул колени и приплясывая выдал:

Черные тучи в небе над лесом,

Там где летают ведьмы и бесы.

Маринетти стоял в сторонке, но начал притаптывать одной ногой и хлопать в ладоши.

Улыбка ехидная красные щечки,

Локон витой убежал из платочка.

— Оп, опааа! — аккомпанировал Маринетти, пускаясь впляс.

Слезы сладкие искусом полнятся,

Видел украдкой я Черное Солнце.

— Оп! Оп!

Бежишь по дороге где август пылится,

Бубликом хвост и сверкают копытца.

Константин не знал, как на все это реагировать. Стоял и смотрел. Маринетти спросил у товарища с картинным удивлением:

— Это ты написал?

— Да - я, — ответил д’Аннунцио игриво улыбаясь, как первоклашка на конкурсе талантов.

— Молодец какой, — прокомментировал Маринетти, не без некоторой издевки.

Константин ждал, когда же д’Аннунцио поймет, что товарищ над ним откровенно издевается. Но поэт принял глумливую похвалу как должное.

Вдалеке послышался конский топот. Маринетти сморщил нос и гнусаво прокаркал:

— Фу, чую духом музейным пахнет, античной библиотекой.

— Полетели к актрисам? — предложил ему товарищ.

Маринетти ответил:

— Полетели!

Константина окутал смрад выхлопных газов. Оба итальянцы взмыли выше крон самых высоких сосен.

Не успел смрад рассеяться, как Константина сбил черт, который несся прямо на него со стороны озера. Черт выматерился, из чего Константин заключил, что это сатир. Ведь черти, по идее, боятся мата. От сатира разило перегаром. Был он крупный - метра два ростом. Рога большие, витые, как у барана. Загорелый весьма, оливковым загаром. Рожа сама у сатира очень была характерная, но при том крайне интеллигентная. Не бритая рожа, очевидно. Копыта крупные, хвост длинный, толстый, как нагайка. На хвосте кисть. Задняя часть туловища поросла темно рыжей шерстью и удачно прикрывала срам.

Сатир, упав, умудрился поймать улетевшее из рук Константина пиво. Он осушил банку за секунду и кинул ее Константину, уже смятую, сопроводив сей акт комментарием:

— Не мусори! Лес - храм природы.

Константин как задом упал на тропинку, так и сидел, только закурил. Сатир жестом попросил сигарету и зажигалку, и тоже задымил, сидя на тропинке.

— Ты из этих рыбачков? — спросил персонаж античных мифов, сделав движение рукой в сторону озера.

Голос у него оказался спокойный и бархатистый.

— Каких рыбачков? — уточнил Константин.

— Которые на озере с палатками, костер жгут.

— Вот черт! Удочку не убрал.

Константин было осекся, так как припоминание рогатой нечисти могло несколько обидеть собеседника. Но того слова Константина нисколько не задели. Значит, действительно, перед другом сидел сатир, а не обиженный ущемленный черт. Сатир тем временем отвечал:

— Да и пес с ней, с удочкой, все равно клевать не будет. Там только у одного твоего товарища есть шанс вьюна выудить. Он блатной. За него важная персона у моих водных коллег в свое время слово замолвила.

Константин ничего не понял, но кивнул. Сатир - экзотика, как никак, вызывал интерес.

— Вы чего тут делаете?

— Гулял за речкой, пасся помаленьку. Слышу - родное фракийское играет. Дай думаю гляну, кто промышляет. А это вы сидите.

— Это с какой речки, хм… шли?