Дмитрий Вектор – Проект Сомнамбула (страница 4)

– Система жизнеобеспечения, – он кивнул в сторону хвоста поезда. – Вагон-цистерна. Трубопровод от фильтра к распределителю. Там трещина. Небольшая, но она даёт. Сантиметров восемь.

Я смотрела на него.

– Это значит, – медленно произнесла я, – что вода, которую мы рассчитывали на сутки.

–..уходит быстрее. – Он не улыбался. Торо вообще редко улыбался – лицо не очень располагало. – Часов десять. Может, двенадцать, если перекрыть основной вентиль и перейти на ручную подачу.

Десять часов.

Шесть – на ходовую. Значит, четыре часа остатка до полного обезвоживания – при условии, что ремонт пройдёт без сюрпризов. При условии, что следующий сеанс синхронизации не добавит новых поломок. При условии, что Соль будет в состоянии вести поезд.

Три больших «при условии», ни одно из которых я не контролировала.

Я вернулась в свой вагон другой дорогой – через хозяйственный отсек, где хранились аварийные запасы и где всегда было чуть прохладнее из-за вентиляционной щели в полу. Остановилась на секунду, прислонившись спиной к стенке.

За иллюминатором – пустыня. Другая, чем вчера: мы продвинулись на сто шестьдесят километров, здесь чуть больше бурых камней и чуть меньше солончаков. Но суть та же. Горизонт, который не обещает ничего, кроме себя самого.

Иней на стенах штабного вагона начал таять, я слышала, как он капает. Тихий, мерный звук в тишине остановившегося поезда. Как метроном. Как часы, которые отсчитывают не минуты, а что-то другое – что-то без названия, но с очень точным сроком.

Я думала о том, что сказал Элиас. Протечки нарастают.

В документации проекта «Сомнамбула» – той версии, которую давали нам при вербовке, – был раздел о рисках. Я читала его три раза: один раз до подписания контракта, один раз после первого выхода, один раз после Иркутского инцидента. Там было написано: «Соматический резонанс как явление не изучен в полной мере и считается теоретически возможным в условиях нестабильной синхронизации». Теоретически возможным. Я смотрела на бинт на предплечье Элиаса и думала о том, насколько тонка разница между «теоретически возможным» и «смертельным».

Птицы режут там – птицы режут здесь.

Что будет, если там умрут?

Я не хотела знать ответ на этот вопрос. Я очень, очень не хотела его знать. Но он был уже здесь, внутри, и никуда не уходил.

Дверь в купе Соль была закрыта. Я постучала – негромко, скорее обозначая намерение, чем требуя ответа. Тишина. Потом:

– Войди.

Она сидела на нижней полке, колени подтянуты к груди, волосы распущены. Маленькая, как всегда. В руках – что-то стеклянное.

Я подошла ближе и поняла, что это: осколок. Прозрачный, многогранный, размером с кулак. Он не мог здесь оказаться – физически не мог, он был там, во сне. Но он был здесь, в её руках, и она держала его осторожно, двумя пальцами, и смотрела на свет сквозь него.

– Соль, – сказала я.

– Я знаю, – ответила она.

– Ты знаешь что?

Она опустила осколок, посмотрела на меня. В её глазах снова было то, что я видела в штабном вагоне перед погружением – знание финала. Спокойное, почти безразличное.

– Я знаю, что вы нашли меня в лесу, – сказала она. – Я знаю, что мост получился плохим. – Пауза. – И я знаю, что оно идёт за нами.

– Что – «оно»?

Она снова посмотрела на осколок.

– То, что я видела в центре. – Голос её был ровным, усталым, как у человека, который повторяет одно и то же уже долго. – Пока вы добирались ко мне – я смотрела вниз. Под лесом. Там было Ничто, Инес. Не темнота – именно Ничто. И оно двигалось.

В хозяйственном отсеке капал иней.

Торо звенел инструментами под третьим вагоном.

За окном пустыня молчала со своим обычным снисхождением существа, которое пережило всё.

Я взяла стул, поставила напротив Соль и села.

– Расскажи мне, – сказала я.

И она рассказала.

Глава 4. Заяц в грузовом отсеке.

Соль рассказывала долго.

Я не перебивала. Это важное умение – молчать, когда человек говорит что-то, что давно носил в себе и наконец решился достать на свет. Перебьёшь – спрячет обратно, и уже навсегда.

Она говорила о том, что видела под лесом. Не образами – словами, точными и скупыми, как будто заранее отбирала только необходимое. Под стеклянными деревьями, под белым грунтом, куда уходили корни – не корни, нет, скорее тени корней – было пространство. Огромное. Тёмное не от отсутствия света, а от избытка чего-то другого, для чего нет слова. Оно не стояло на месте. Оно медленно, очень медленно двигалось в сторону леса – снизу вверх, как вода, поднимающаяся в затопленном подвале.

– Это было живое? – спросила я, когда она замолчала.

Она подумала.

– Нет, – сказала наконец. – Живое – это когда есть намерение. У него не было намерения. Оно просто расширялось. Как пятно чернил в воде. Без цели, без злобы. Просто занимало место.

– Ты видела это раньше?

– Нет. – Пауза. – Но я знаю, что оно шло за нами от самой Антофагасты. Я чувствовала его спиной всё это время. Просто не говорила.

Вот это меня остановило.

– Почему не говорила?

Она посмотрела на осколок в руке. Потом на меня. Во взгляде – не вина, не страх. Что-то горше.

– Потому что Капитан велел не говорить, пока не будет уверенности, – сказала она тихо. – А уверенности у меня нет до сих пор.

Я встала. Медленно, аккуратно, стараясь не дать лицу сделать то, что оно хотело сделать – то есть выразить примерно всё, что я думала об этом решении Агирре. Сказала только:

– Оставь осколок здесь. Не выходи с ним в коридор.

Она кивнула. Я вышла.

Агирре я нашла в рубке управления – там, куда пассажиры и даже большинство экипажа не заходили без приглашения. Он стоял у переднего окна, смотрел на пустыню, держал в руке остывший кофе. Спина прямая, плечи опущены – это его «думаю и не хочу, чтобы мешали» поза, я её знала наизусть.

Я вошла и закрыла дверь.

– Она рассказала, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да.

– Я собирался сообщить после ремонта.

– Ценю приоритеты, – сказала я ровно. – Но в следующий раз, когда за нами по пятам идёт неопознанная аномалия – я предпочла бы знать об этом до того, как лягу в капсулу.

Он обернулся. Посмотрел на меня долго, с тем выражением, которое я раньше принимала за усталость, а теперь всё чаще думала, что это что-то другое. Что-то похожее на человека, который знает несколько вещей и тщательно выбирает, какую из них сказать вслух.

– Ты права, – сказал он наконец.

Коротко. Без объяснений. По Агирре – это был развёрнутый монолог с извинениями.

– Торо говорит, шесть часов на ремонт, – сказала я.

– Пять, если я помогу. – Он поставил кружку на панель управления. – Иди проверь хвостовые вагоны. После таких изломов маршрута бывают смещения груза. Нам нужно знать, что там не сдвинулось.

Это был способ сказать «разговор окончен», но сказать его прилично. Я приняла.

Хвостовые вагоны – это та часть «Агуилы», в которой почти никто не жил.

Технический, грузовой, вагон-цистерна с водой и топливный – четыре секции, соединённые узкими переходами с лязгающими дверьми. Здесь пахло по-другому: металл, смазка, сухая пыль и что-то неуловимо химическое – психоактивное топливо в соседних баках давало слабый, едва различимый фоновый запах, который нельзя было определить точно. Что-то сладкое. Что-то тревожное.

Топливо «Сомнамбулы» официально называлось «онейрогенным катализатором». Неофициально его называли «Сновидцем» или, в менее поэтичные моменты, «этой дрянью». Оно работало просто: усиливало синхронизацию между спящими членами экипажа, позволяя системе читать коллективный сон как единый источник и переводить его в навигационные данные. Без него «Сиеста» действовала только на индивидуальном уровне. С ним – мы становились чем-то вроде одного разума, разбитого на несколько тел.

Я никогда не любила это ощущение.