Дмитрий Вектор – Проект Сомнамбула (страница 6)

Я сделала шаг к Рамиресу.

– Говорите, – сказала я.

И в этот момент поезд тронулся.

Глава 5. Тени Сантьяго.

Поезд тронулся – и никто не понял как.

Торо не закончил ремонт. Вода ещё капала из трещины в трубопроводе. Соль сидела в своём купе, обхватив колени руками, и не подходила ни к какой капсуле. Всё это я знала точно, потому что за три секунды до того, как «Агуила» дёрнулась и поплыла вперёд, я стояла в каморке напротив Рамиреса – и потому что после не было времени разбираться: поезд шёл, и это было главным.

Мы высыпали в коридор – я, Агирре, потом Элиас с не до конца забинтованной рукой, потом все остальные. Рамирес остался в каморке. Я закрыла дверь снаружи – не на замок, замка там не было, просто прикрыла. Жест бессмысленный и успокоительный одновременно.

– Кто запустил двигатель? – спросил Элиас.

– Никто, – сказал Торо. Он стоял с гаечным ключом и смотрел на свои руки так, будто спрашивал их о том же. – Я был под вагоном. Двигатель запустился сам.

– Двигатель не запускается сам, – сказал Элиас.

– Этот запустился.

Агирре прошёл мимо всех в рубку. Мы потянулись следом, как нитка за иглой.

На Карте горел маршрут.

Не новый, не только что построенный – старый. Тот, что мы прокладывали прошлой ночью, в стеклянном лесу. Только теперь он продолжался: синяя нить уходила на север, огибала несколько помеченных красным зон и входила в большой серый прямоугольник с подписью «СА – руины, зона нестабильная, категория IV».

Сантьяго.

– Это не наш маршрут, – сказала я.

– Нет, – согласился Агирре. – Но поезд идёт по нему.

– Значит, кто-то его проложил.

Тишина. Все смотрели на Карту. Потом Паула – та из сестёр, что смотрит прямо в глаза – подняла руку и показала на биометрический монитор над капсулами.

На одном из экранов горели показатели активного сна: пульс шестьдесят два, энцефалограмма – глубокая дельта-фаза, идеально ровная, как будто нарисованная циркулем. Метка над экраном гласила «КАПСУЛА 9 – ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ».

Девятой капсулы в штабном вагоне не было.

– Это его, – сказала я.

– Он не принимал «Сиесту», – сказала Паула. – Я не давала ему ничего. Он вообще не был в капсуле.

Агирре смотрел на монитор долго – дольше, чем нужно, чтобы просто понять написанное.

– Значит, ему капсула не нужна, – сказал он наконец.

Мы вошли в зону Сантьяго на закате.

Снаружи это выглядело именно так, как выглядят вещи, которые были огромными и перестали: руины без пафоса. Просто горы обломков вдоль железнодорожного полотна – бетон, арматура, битое стекло в пыли. Кое-где торчали целые стены, как отдельные зубы в пустом рту. Кое-где среди завалов угадывались улицы – по тому, как ровно лежали руины, как будто кто-то аккуратно сложил город в стопку.

Большой Разлом прошёл прямо по центру. Там, где раньше был проспект Либертадор, теперь была трещина шириной метров двадцать и глубиной – никто не мерял, никто не хотел знать.

Поезд замедлился, не останавливаясь. Агирре смотрел на показатели скорости. Тридцать километров в час. Двадцать пять. Двадцать.

– Нам нужно пройти через старое метро, – сказал он. – Там единственное место, где полотно сохранилось под землёй. Наверху – нет пути.

– Метро затоплено на семьдесят процентов, – сказал Хосе-Луис. Он говорил редко, но всегда точно.

– Не в реальности, – сказал Агирре. – В реальности – да. Но маршрут идёт через сон. Нам нужно, чтобы в коллективном сне метро было проходимым.

Все поняли одновременно. Я видела, как это понимание проходит по лицам – у всех по-разному: Элиас сжал зубы, Торо закрыл глаза на секунду, сёстры переглянулись.

– Снова капсулы, – сказала я.

– Снова капсулы, – подтвердил Агирре. – Но на этот раз Соль ведёт отсюда. Изнутри поезда. Я не пускаю её в полное погружение – только поверхностная фаза, контролируемая. Остальные идут глубоко.

– А Рамирес? – спросил Элиас.

– Рамирес уже там, – сказал Агирре тихо.

«Сиеста-7». Синяя капсула, шесть часов.

Я легла. Крышка закрылась над лицом с тихим шипением – звук, к которому я так и не привыкла. Каждый раз – как крышка гроба. Каждый раз я говорила себе: это просто механизм, просто уплотнитель, просто герметизация. Каждый раз не верила.

Капсула нагрелась на полградуса – система готовится к синхронизации. В ушах – лёгкий звон, как после удара. Потом темнота.

Потом – запах.

На этот раз пахло дождём. Настоящим, живым дождём – тем, что бывает в начале осени, когда земля ещё тёплая и пар поднимается снизу навстречу воде сверху. Я не успела подумать, хороший это знак или нет, – потому что уже стояла.

Сантьяго был живым.

Это было первое и главное, что не давало сориентироваться. Я ожидала руин – тех же, что видела из окна. Я ожидала мёртвого, серого, остановившегося. Вместо этого – улица. Живая улица: фонари горят, по тротуару идут люди, где-то играет музыка – далеко, неразборчиво, просто ритм сквозь стены. Из-за угла выехал автобус, жёлтый, с облупившейся краской.

Только.

Люди шли сквозь меня.

Не замечая. Не огибая. Сквозь – буквально, на уровне ощущений: холодное касание, как рука, нащупывающая что-то в темноте, и сразу исчезает. Я стояла посреди тротуара, и по мне шли: мужчина в костюме, две школьницы с рюкзаками, старуха с хозяйственной сумкой. Никто не видел меня. Я видела их.

Воспоминания, понял. Это не их город – это их память о городе. Коллективная, сотканная из тысяч отдельных «я помню, как шла по этой улице». Здесь жили полтора миллиона человек. Некоторые выжили. Их воспоминания о Сантьяго до Разлома существовали где-то – и вот они здесь, в зоне нестабильности, в месте, где реальность тонкая как бумага.

Сантьяго помнил себя живым.

– Красиво, правда?

Я обернулась. Рамирес стоял в метре позади – руки в карманах, смотрит на улицу. Он был здесь так же органично, как я не была: люди обходили его. Не проходили сквозь – именно обходили, чуть меняя траекторию.

– Вы снова здесь, – сказала я.

– Я был здесь раньше вас, – поправил он. – Я проложил маршрут.

– Вы это сделали без разрешения.

– Поезду нужен был маршрут. У вас не было времени. – Он пожал плечами. – Считайте, что я помог.

Я смотрела на него. Спокойное лицо. Усталые глаза. Люди обходят его – значит, он здесь настоящий, а я нет. Или это его сон, а не наш. Или разница уже стёрлась.

– Где вход в метро? – спросила я.

– За углом. Три квартала. – Он кивнул в сторону. – Но сначала вам нужно понять, что происходит с туннелями.

– Что с ними?

– Они забиты.

– Торо говорил – вода.

– Не вода. – Рамирес посмотрел на меня. – Память. Воспоминания мёртвых, которые не нашли выхода. Они скопились под землёй – там, где их было больше всего. Метро в день Разлома было полно людей.

Я поняла, что он имеет в виду.

Метро в день Разлома. Сотни людей в туннелях, когда земля начала двигаться. Их последние воспоминания – темнота, грохот, вода, поднимающаяся снизу – застряли здесь. В нестабильной зоне, где граница между памятью и реальностью уже не работает.

– Они материализованы? – спросила я.