Дмитрий Вектор – Проект Сомнамбула (страница 7)

– Частично. – Он чуть помолчал. – Скажем так: они не опасны, если их не трогать. Но поезд – это движение. Движение – это давление на пространство. Когда «Агуила» войдёт в туннель.

– Они отреагируют.

– Они уже реагируют. – Рамирес посмотрел вниз, под ноги – на асфальт, под которым угадывалась чернота туннелей. – Слышите?

Я прислушалась.

Снизу шёл звук. Не грохот, не крик. Что-то ритмичное, многоголосое, как дыхание толпы в закрытом пространстве. Тихое. Почти ласковое. Почти невыносимое.

– Нам нужно пройти сквозь них, – сказала я.

– Нам нужно дать им выйти, – поправил Рамирес. – Это разные вещи.

Элиас нашёл меня у входа в метро – знакомая лестница вниз, синие перила, выцветшие плитки. Здесь стояло трое: он, я и Рамирес. Остальные члены экипажа рассредоточились по воспоминанию-городу, удерживая его стабильность – это была их задача в этот раз.

– Он объяснил? – спросил Элиас у меня, кивнув на Рамиреса.

– Достаточно.

– Тогда план?

Я смотрела в темноту лестницы. Снизу тянуло холодом – не тем влажным холодом затопленных туннелей, а другим. Память о холоде. Память о том, как было страшно, и тело помнит страх в форме температуры.

– Они – воспоминания, – сказала я. – Значит, с ними работаешь через память. Своя реальность сильнее чужой. Нам нельзя бояться – если боимся, даём им форму и силу.

– Я умею не бояться, – сказал Элиас ровно.

– Знаю. – Я посмотрела на него. – Именно поэтому ты идёшь первым.

Он кивнул. Взял мачете – снова появившееся у него в руке с той же будничной неизбежностью, что и в прошлый раз – и начал спускаться.

Рамирес пошёл за ним. Потом я.

Туннель был тёмным – не абсолютно, а именно так, как темно в метро, где дальний конец угадывается только по ощущению пространства. Рельсы. Шпалы. Запах масла и бетонной пыли, и поверх – что-то другое, тонкое, неопределимое.

Они появились метров через сто.

Не монстры. Не тени. Просто – люди. Прозрачные, чуть светящиеся изнутри тем холодным светом, который бывает у вещей, хранящих тепло в прошедшем времени. Они стояли вдоль стен, сидели на полу, прислонялись к колоннам. Кто-то смотрел в телефон, которого больше не существовало. Кто-то держал за руку ребёнка. Кто-то просто стоял с закрытыми глазами.

Они нас не видели.

Мы шли сквозь них – аккуратно, медленно, стараясь не касаться. Элиас держал мачете вертикально, вдоль тела – инстинкт, но правильный. Не угрожать. Не провоцировать.

Потом один из них посмотрел на меня.

Это была женщина – лет тридцати, тёмные волосы, обычное пальто. Она посмотрела прямо мне в глаза, и её лицо изменилось: не злобой, не страхом. Узнаванием. Как будто она видела меня – не меня конкретно, а что-то, что я несла с собой. Движение. Выход. Что-то, чего здесь не было уже много лет.

Она открыла рот.

– Не давайте им говорить, – быстро сказал Рамирес сзади.

Поздно.

Женщина сказала слово. Одно, тихое, на языке, который я не поняла, – или это был не язык, а просто звук, похожий на язык. И на это слово откликнулись остальные.

Они начали двигаться.

Не агрессивно – они тянулись. К нам, к движению, к тому, что мы несли с собой. Десятки рук – прозрачных, холодных – тянулись вперёд, и я почувствовала, как что-то начинает выходить из меня: не боль, не кровь – память. Конкретная, тёплая, живая – я стояла в аэропорту Антофагасты три года назад, у меня был чемодан и билет в другую жизнь, и я его сдала, и вернулась, потому что – потому что.

– Инес! – Элиас схватил меня за локоть.

Я вырвалась из воспоминания. Рывком, как вырываются из сна.

– Им нужна память, чтобы держать форму, – сказал Рамирес. – Они берут её у живых. Нельзя позволять касаться.

– Тогда как пройти? – выдохнул Элиас.

Рамирес сделал шаг вперёд. Встал между нами и тянущимися тенями. Раскинул руки – не широко, просто слегка. Поза, в которой стоят, когда говорят: я здесь, я вижу вас, я не ухожу.

И начал говорить.

Тихо. Я не слышала слов – только интонацию. Ровную, спокойную, как у человека, который разговаривает с кем-то, кто давно не слышал живого голоса. Не приказ, не заклинание. Просто – разговор. Тени замедлились. Потом остановились. Потом, одна за другой, начали терять форму – не исчезая, нет. Просто становясь менее конкретными. Менее цепкими.

Рамирес говорил, и туннель светлел.

Я смотрела на его спину и думала: кто он такой. Откуда знает, как с ними говорить. Почему люди ждут его, а тени слушают. Три года в Каламе – что это значит. Что значит «ждал поезда».

Через несколько минут проход был свободен.

Рамирес опустил руки. Обернулся.

– Идите, – сказал он. – Быстро. Это ненадолго.

Мы пошли.

Поезд прошёл через метро ровно в тот момент, когда мы вышли на противоположном конце туннеля, – я почувствовала это как вибрацию под ногами, как гул в костях: «Агуила» шла под нами, там, в глубине, огромная и тяжёлая, по рельсам, которые существовали только потому, что мы сейчас стояли здесь и держали их существование своим присутствием.

Сантьяго вокруг начал гаснуть – медленно, как город перед рассветом, когда фонари выключают один за другим. Воспоминание отпускало нас.

Последнее, что я видела перед пробуждением, – Рамирес. Он стоял на платформе и смотрел вслед уходящим теням. На его лице было выражение, которое я не могла прочитать – слишком личное, слишком давнее.

Как будто он знал кого-то там. В туннеле.

Как будто он уже был здесь раньше.

Пробуждение на этот раз было мягче – «Сиеста-7» против «девятки». Но первое, что я увидела, открыв крышку капсулы, был Агирре. Он стоял у Карты и смотрел на маршрут. Синяя нить миновала прямоугольник Сантьяго и уходила дальше на север.

– Прошли? – спросила я.

– Прошли, – сказал он.

– Рамирес?

– В каморке. – Пауза. – Проснулся за двадцать минут до вас. Лежал на полу. Ни капсулы, ни препарата.

Я встала. В теле была та привычная послесонная тяжесть, но под ней – что-то ещё. Лёгкое беспокойство, как заноза, которую не видишь, но чувствуешь.

– Он кого-то знал там, – сказала я. – В метро. Среди теней.

Агирре не ответил.

– Капитан.

– Я слышал тебя, Инес.

– Тогда почему молчите?

Он повернулся. И впервые за всё время, что я его знала, в его лице было что-то незащищённое. Не страх. Не слабость. Просто – человек, который устал держать информацию в одиночку и пока не решил, отпускать её или нет.

– Потому что если я скажу – обратного пути не будет, – сказал он.

За окнами рубки – темнота. Ночь в чилийской пустыне, чистая и плотная, полная звёзд. Поезд шёл.

Впереди – Кальяма. Вода. Передышка.

И что-то ещё. То, что двигалось за нами. То, что Соль видела под лесом.

Я кивнула Агирре: