Дмитрий Вектор – Проект Сомнамбула (страница 3)

– Я передумала.

Мы шли сквозь стеклянный лес, и каждый наш шаг звенел, и птицы держались в пяти метрах, не ближе и не дальше, как конвой – или как почётный эскорт, это уж с какой стороны смотреть. Я не знала, куда именно нужно идти. Я просто шла туда, где становилось холоднее. Где стволы стояли гуще. Где серый свет делался совсем уж белым, слепым, таким, что глаза начинали слезиться.

Туда, где страшнее.

Потому что Соль была именно там.

Потому что она всегда была именно там – в самой глубине собственного кошмара, одна, без нас, и ждала, пока кто-нибудь додумается прийти не снаружи, а изнутри.

За спиной – поезд, стоящий в пустыне. Вода на сутки. Солнце, прожигающее металл до костей.

Впереди – стеклянный лес и где-то за ним девочка, держащая в руках весь наш маршрут.

Я сжала перчатку в кулак и пошла дальше.

Глава 3. Похмелье реальности.

Выход из «Сиесты-9» – это не пробуждение.

Это – выламывание.

Как будто ты застрял в дверном проёме, который меньше тебя самого, и тело тянут наружу, не спрашивая разрешения, и каждая клетка мозга сначала сопротивляется, потом сдаётся с таким усилием, что слышно хруст. Не метафорически – в ушах именно хрустит. Капитан говорит, что это шейные позвонки. Паула, старший медик, говорит, что это слуховые галлюцинации, остаточный эффект препарата. Торо говорит, что это звук того, как реальность захлопывается за тобой.

Я думаю, все трое правы.

Я открыла глаза – и первое, что увидела, был потолок капсулы. Белый, в сантиметре от носа, исцарапанный чьими-то ногтями. Чьими? Моими, видимо. Хотя я не помнила. Я никогда не помнила, что делали руки, пока я была там.

Крышка откинулась с шипением.

Я лежала и дышала. Просто дышала – вдох, выдох, убеждая себя, что воздух настоящий, что потолок над головой – это металл и заклёпки, а не стекло и птицы.

Пахло. Резко, сложно: озон, который бывает после грозы, – и поверх него что-то медное. Кровь. Не моя – я проверила себя быстро, по-деловому, как учили: руки, шея, грудь. Нет. Не моя.

Я выбралась из капсулы.

Штабной вагон встретил меня тишиной нехорошего сорта. Не пустой – насыщенной.

Остальные капсулы уже были открыты. Карина стояла над капсулой Элиаса с марлевым тампоном в руке и выражением человека, который видел многое, но к этому конкретному «многому» не привык до конца. Торо сидел на краю своей капсулы, уставившись в пол. Сёстры Контрерас – оба, разом – смотрели на правый борт вагона.

Я проследила их взгляд.

Стена была покрыта инеем.

Не тонкой плёнкой, не лёгким конденсатом – настоящим, зернистым инеем в палец толщиной, матово-белым, идущим от самого пола до половины высоты вагона. В пустыне Атакама. При сорока градусах снаружи.

– Хорошее утро, – сказал Торо, не поднимая взгляда.

– Сколько нас не было? – спросила я.

– Двенадцать часов двадцать минут, – ответила Карина, не оборачиваясь. – Четыре минуты сверх нормы. «Сиеста-9» держала дольше, чем должна была.

– Поезд двигался?

– Да. – Это уже капитан Агирре, он стоял у Карты, и я увидела его только сейчас. – Сто шестьдесят два километра. Мы прошли коридор.

Я выдохнула. Медленно, осторожно, как выдыхают, когда боятся спугнуть хорошую новость.

– Но? – сказала я.

Потому что «но» явно было. Иней на стенах, запах крови, тишина, в которой люди смотрят не друг на друга, а в пол и в стороны – всё это было большим, громким «но».

Агирре показал на Карту.

Маршрут, пройденный за ночь, светился синим – петляющая нить, которая вела нас через коридор Рио-Лоа в обход разломов. Красиво. Почти органично, как будто дорогу прокладывал не коллективный кошмар, а живая река. Но в трёх местах маршрут делал странные изломы – резкие, под прямым углом, как сломанная ветка. И в конце нити, там, где мы сейчас стояли, – маленький красный символ, который я научилась ненавидеть за три месяца работы.

Критическое отклонение.

– Что именно? – спросила я.

– Третий вагон, – сказал Агирре. – Ходовая часть.

Элиас сел в капсуле.

Я увидела рану, когда он поднял голову: длинный порез на левом предплечье, от запястья почти до локтя. Ровный, точный – хирургически ровный. Карина уже накладывала повязку, и под её пальцами белый бинт тут же окрашивался в красное.

– Птица, – сказал Элиас, поймав мой взгляд.

– Я помню.

– Я тоже. – Он опустил взгляд на рану. Помолчал. – Это второй раз.

– Первый раз была ссадина на ладони.

– Ссадина – это не порез. – Он говорил ровно, без паники, но в голосе было что-то напряжённое, как натянутая струна, которую трогают осторожно, потому что не знают, на какой ноте она лопнет. – Система работает не так, как в документации, Инес. Протечки нарастают.

«Протечки» – это было наше слово для явления, у которого официального термина пока не существовало. Когда повреждения, полученные во сне, переносились на физическое тело. В документации проекта «Сомнамбула» это называлось «соматическим резонансом» и значилось как «редкий нежелательный эффект в нестандартных условиях». На практике это значило: нас режут там – нас режут здесь.

– Соль нашли? – спросил Элиас.

– Это я хотела спросить у тебя.

Он покачал головой.

Я обернулась. Капсула Соль была открыта. Пуста. Я не заметила этого сразу – не знаю почему. Может быть, потому что часть меня не хотела замечать.

– Где она? – спросила я в пространство.

– Пошла к себе, – сказала Паула, не отрываясь от блокнота. – Сразу после пробуждения. Я пробовала говорить – она прошла мимо.

Я почувствовала знакомое тяжёлое ощущение в груди – не страх и не злость, что-то среднее. Смесь из ответственности и беспомощности, которая в нашей работе была профессиональным заболеванием, как у шахтёров – силикоз.

Мы нашли её в лесу. Добрались до центра – там, где деревья стояли так плотно, что между ними едва пролезало плечо, и свет был совсем белым, почти невыносимым. Соль стояла посреди этого света, маленькая, в своей красной куртке, и смотрела вверх. На птиц. Они кружили над ней плотным хороводом – десятки, сотни, стеклянные крылья резали воздух – и не нападали. Просто кружили.

Когда я окликнула её, она обернулась. На лице – ничего. Ни облегчения, ни удивления. Как будто она знала, что мы придём именно сейчас, именно с этой стороны.

– Я почти построила мост, – сказала она.

– Мы видели маршрут, – ответила я. – Ты хорошо сработала.

– Нет. – Она покачала головой. – Я работала плохо. Я потеряла троих.

– Каких троих?

Но она уже не отвечала. Птицы опустились ниже, свет стал ещё белее, и «Сиеста-9» выдернула нас всех разом – резко, без предупреждения, за четыре лишних минуты до срока.

Я так и не узнала, кого она потеряла.

Третий вагон был плохой новостью, завёрнутой в ещё более плохую.

Мы спустились с Торо – он впереди с фонарём, я за ним с блокнотом, хотя записывать там было нечего: всё было видно без слов. Правая тележка ходовой части перекошена. Не сломана – именно перекошена, как будто что-то давило на неё снизу с огромной силой, а потом отпустило. Несколько крепёжных болтов срезано. Подшипник правого колеса тёмный – перегрет.

– Это случилось в коридоре, – сказал Торо, присев на корточки. Он провёл пальцем по перекошенному металлу, посмотрел на палец. Кончик был чёрным. – На одном из изломов маршрута. Поезд шёл под углом, которого не должно быть на рельсах.

– Можно починить?

– Можно. – Он встал, вытер руку о куртку. – Часов шесть работы, если есть запчасти. Запчасти есть, я проверял ещё в Антофагасте. Но.

– Снова «но», – сказала я.