Дмитрий Вектор – Неправильная текстура (страница 3)

Это было опасно. Это было безрассудно. Они знали друг друга меньше суток.

Но когда Маттео наклонился, чтобы поцеловать её снова, Элиза не думала об опасности. Она думала только о том, как идеально их цвета сочетаются друг с другом, как правильно ощущаются его губы на её губах, как естественно и неизбежно всё это происходит.

Малиновый и лавандовый. Тёплый песок и прохладный шёлк. Клубника и лаванда.

Глава 3: Текстура близости.

Маттео проводил Элизу до её квартиры на Виа деи Серви уже после полуночи. Они поднимались по узкой лестнице, где их шаги эхом отдавались в каменных стенах – глухим, тёмно-серым звуком с привкусом пыли и истории. На третьем этаже Элиза замешкалась у двери, копаясь в сумке в поисках ключей, и прекрасно понимала, что это не просто неловкость – это нерешительность.

– Хочешь кофе? – спросила она, наконец находя ключи, и её голос предательски дрогнул, окрасившись в более тёмный, почти фиолетовый оттенок.

Маттео улыбнулся – та самая улыбка, которая звучала ре-мажором, – и провёл пальцем по её щеке.

– Кофе в час ночи?

– Или чай. Или просто – Элиза не закончила фразу, потому что Маттео уже целовал её, прижимая к двери своей квартиры. Этот поцелуй был другим, чем у фонтана – более настойчивым, голодным, с привкусом не только клубники и шоколада, но и чего-то более тёмного, терпкого, как выдержанное вино.

Она нащупала дверную ручку вслепую, и они буквально ввалились в прихожую, не размыкая губ. Элиза слышала, как её собственное дыхание окрашивает воздух в учащённые лавандовые всплески, как сердце Маттео бьётся малиновыми кругами, как их ощущения переплетаются, создавая новые оттенки, новые текстуры, новые вкусы.

– Ты уверена? – спросил Маттео, отстраняясь на секунду, и в его голосе было столько серебристых нитей волнения, что малиновый почти потерялся в них.

– Совершенно, – ответила Элиза и потянула его за руку в спальню.

Её квартира была маленькой – две комнаты, кухня, ванная – но уютной, наполненной книгами и растениями. Спальня выходила окнами во внутренний двор, где росла старая глициния, и лунный свет проникал сквозь занавески бледно-голубыми полосами.

То, что произошло дальше, Элиза не смогла бы описать словами, даже если бы захотела. Это было открытие – открытие того, что близость с другим синестетом это совершенно иной уровень восприятия, где каждое прикосновение порождает симфонию ощущений. Где границы между органами чувств размываются, и вкус становится цветом, цвет – текстурой, текстура – звуком.

Она закрывала глаза и видела малиновый, переплетённый с лавандовым, создающий новые оттенки – пурпурный, фиолетовый, почти чёрный в самые интенсивные моменты, с золотистыми искрами, которые взрывались и медленно гасли. Слышала, как их дыхание создаёт аккорды, которых она не знала раньше. Ощущала тёплый песок его рук, бархат его кожи, шёлк своего собственного тела под его губами.

Обычные люди никогда не поймут, думала она где-то на грани сознания. Для них это просто физическое удовольствие. Но для синестетов это погружение во вселенную, где каждое ощущение имеет бесконечные измерения.

Когда всё закончилось, они лежали, переплетённые друг с другом, тяжело дыша. Элиза чувствовала, как пот на её коже остывает, оставляя солоноватый привкус и прохладную текстуру. Сердце Маттео билось под её ухом – ритмичные малиновые круги, которые постепенно замедлялись, возвращаясь к норме.

– Это было – начал Маттео и не смог закончить.

– Невероятно, – подсказала Элиза. – Я не думала, что возможно чувствовать настолько много.

– Обычные люди не чувствуют так, – сказал Маттео, целуя её в висок. Его губы были тёплыми, мягкими, со вкусом соли и чего-то сладкого. – Для них это просто физическое удовольствие. Приятное, но одномерное.

– А для нас – многомерное, – Элиза улыбнулась. – Как будто живёшь во всех измерениях сразу.

Маттео обнял её крепче, и она устроилась на его груди, наслаждаясь теплом его тела, знакомой уже текстурой тёплого песка его кожи. За окном Флоренция постепенно затихала – где-то вдали смеялись запоздалые туристы, играла музыка из открытого окна, гудели редкие машины. Но здесь, в её спальне, в коконе их близости, мир казался очень далёким.

– Останешься до утра? – спросила она, хотя боялась ответа. Слишком быстро, думала часть её разума. Вы знакомы два дня. Это безумие.

Но большая часть её уже не слушала голос разума. Большая часть хотела только одного – чтобы малиновый цвет его голоса звучал рядом, когда она проснётся.

– Я не уверен, что смогу уйти, даже если захочу, – Маттео приподнялся на локте, глядя на неё. – После того, что только что произошло, я не уверен вообще ни в чём. Кроме одного.

– Чего?

– Что я не хочу, чтобы это закончилось.

Элиза потянулась к нему, целуя медленно, нежно, без той лихорадочной страсти, что была раньше. Этот поцелуй был другим – глубоким, спокойным, с привкусом чего-то большего, чем простое физическое влечение.

Маттео натянул одеяло на них обоих и привлёк её к себе. Элиза устроилась на его груди, слушая биение его сердца, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё позавчера она была одна, привыкшая к своему одиночеству, смирившаяся с тем, что никогда не встретит человека, который по-настоящему поймёт её восприятие мира. А сегодня.

Сегодня она лежала в объятиях мужчины, чей голос был идеального малинового оттенка, чьи прикосновения ощущались как тёплый песок, чьё присутствие делало мир ярче, насыщеннее, правильнее.

– О чём думаешь? – спросил Маттео, его пальцы лениво рисовали узоры на её плече, и каждое прикосновение оставляло за собой след тепла.

– О том, что это всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, – призналась Элиза. – О том, что я боюсь.

– Чего боишься?

– Что проснусь и окажется, что всё это сон. Или что – она замялась, не зная, как сформулировать смутный страх, который гнездился где-то в глубине её сознания.

– Или что? – Маттео приподнял её подбородок, заставляя смотреть на него.

– Или что текстура изменится, – выдохнула Элиза. – Я читала, что это возможно. Что прикосновения могут меняться со временем. Становиться неправильными. Что голоса теряют свой цвет, становятся серыми, тусклыми. Что люди, которые идеально подходили друг другу, внезапно обнаруживают, что больше не могут выносить прикосновений партнёра.

Маттео долго молчал, его пальцы продолжали рисовать узоры на её коже.

– Элиза, – наконец сказал он. – Мне тридцать пять лет. Я был женат. У меня были отношения после развода. И да, текстура менялась. Но не сама по себе.

– А как?

– Она меняется, когда меняются чувства, – Маттео поцеловал её в макушку, и его губы были тёплыми, почти горячими на её волосах. – Моя жена её прикосновения были правильными первые два года. Мягкими, как замша. Потом они стали жёстче. Грубее. К концу брака я не мог выносить её касаний – они ощущались как наждачная бумага. Но это произошло не потому, что что-то сломалось в моём восприятии. Это произошло, потому что мы разлюбили друг друга. Постепенно, незаметно, но необратимо.

– И ты думаешь, что если чувства останутся прежними.

– То и текстура останется правильной, – закончил он. – По крайней мере, я хочу в это верить.

Элиза тоже хотела верить. Хотела верить, что тёплый песок его прикосновений никогда не превратится в осколки стекла. Что малиновый цвет его голоса не потускнеет и не станет грязно-коричневым. Что шёлковая текстура её собственной кожи не покажется ему липкой или колючей.

– А твоя жена была синестетом? – спросила она.

– Нет. Обычный человек. Может, поэтому я так и не смог ей объяснить, что происходит. Она думала, что я выдумываю отговорки, когда отстранялся от её прикосновений. Не понимала, что для меня это физическая боль – быть рядом с человеком, чьи касания стали абразивными.

– Мне жаль.

– Не надо, – Маттео обнял её крепче. – Всё это привело меня сюда. К тебе. К этому моменту.

Они лежали молча, слушая, как город за окном засыпает. Элиза чувствовала, как её собственное дыхание синхронизируется с дыханием Маттео, как их тела подстраиваются друг под друга, находя идеальное положение.

– Знаешь, что самое странное? – прошептала она в темноту.

– Что?

– Я знаю тебя два дня. Сорок восемь часов. И при этом чувствую, будто знаю всю жизнь. Как будто ты всегда был частью моего восприятия мира, просто я этого не осознавала.

– Синестеты узнают друг друга быстрее обычных людей, – сказал Маттео, и в его голосе появилась сонливость, окрашивающая малиновый в более тёмные, почти винные оттенки. – Потому что мы не просто разговариваем. Мы обмениваемся цветами, текстурами, вкусами. Это более глубокий уровень коммуникации.

– Ты устал, – заметила Элиза, слыша, как его слова становятся медленнее, размытее.

– Немного. Но не хочу засыпать. Боюсь проснуться и обнаружить, что всё это сон.

– Я тоже боюсь, – призналась Элиза. – Но давай всё равно поспим. И завтра проверим, была ли это реальность.

– Договорились.

Маттео закрыл глаза, его дыхание стало ровнее, глубже. Элиза лежала, прислушиваясь к ритму его сердца, и думала о том, что произошло за эти два дня. Встреча в галерее. Джазовый клуб. Поцелуй у фонтана. И вот это – интимность, которая открыла ей новые грани её собственной синестезии.

Она всегда знала, что воспринимает мир иначе. Но только сегодня поняла, насколько глубже, насыщеннее может быть это восприятие, когда рядом человек, который чувствует так же.