Дмитрий Вектор – Неправильная текстура (страница 2)

В десять вечера он написал: «Ты свободна завтра? Хочу показать тебе место».

«Какое?».

«Где музыка имеет правильный цвет».

Элиза легла спать с улыбкой на губах и проснулась с той же улыбкой. Пятница была золотисто-розовой и воздушной, как всегда, но на этот раз она переливалась дополнительными оттенками – малиновыми вкраплениями, которые Элиза замечала во всём: в утреннем кофе, в шелесте страниц редактируемой рукописи, в смехе коллеги по издательству.

Маттео приехал за ней в семь вечера на потрёпанной «Веспе», и Элиза рассмеялась, увидев мотороллер.

– Серьёзно?

– Не смейся, – он натянул на неё запасной шлем, и его пальцы задели её щёку – тёплый песок, морская соль, мгновенная вспышка удовольствия. – Это классика. И единственный способ передвигаться по Флоренции без сумасшествия от пробок.

Она обняла его за талию, и даже через слои одежды чувствовала текстуру его тела – тёплую, плотную, правильную. Они мчались по узким улицам, пересекли мост Понте Веккьо, нырнули в лабиринт квартала Ольтрарно. Ветер был холодным, с привкусом приближающейся весны и запахом реки, но Элизе было тепло от близости Маттео, от предвкушения вечера, от самого факта, что она не одинока в своём особенном восприятии мира.

Джазовый клуб прятался на крошечной улочке в районе Сан-Фредиано, между лавкой старьёвщика и траттории с выцветшей вывеской. Название клуба – «Индиго» – светилось неоновым синим, и Элиза сразу поняла, почему Маттео выбрал это место.

– Входи, – он придержал для неё дверь, и его голос вибрировал предвкушением, добавляя к малиновому оттенку искристые серебряные ноты.

Внутри было тесно, полутемно и наполнено звуками. Но не просто звуками – симфонией цветов, которая буквально материализовалась в воздухе. Саксофон пел глубоким индиго с золотыми вспышками на высоких нотах. Контрабас вибрировал шоколадно-коричневым, плотным и тягучим. Барабаны пульсировали кругами багрового и алого, расходящимися волнами от ударной установки. Пианино добавляло серебристо-белые каскады, которые перетекали в голубое, в лиловое, в нечто совершенно новое.

Элиза замерла на пороге, ошеломлённая красотой этой визуальной какофонии.

– Невероятно, – выдохнула она, и Маттео наклонился к её уху, его дыхание было тёплым ветром с запахом кофе и мяты.

– Я знал, что тебе понравится.

Его шёпот был мягче обычного голоса – почти розовым, с перламутровым отливом, который щекотал её ухо и оставлял мурашки на шее. Элиза повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела золотистые искорки в его серых глазах. Видела – и чувствовала, как эти искорки отзываются теплом на её коже.

– Пойдём, найдём столик, – Маттео взял её за руку, и Элиза сплела пальцы с его пальцами, наслаждаясь привычной уже текстурой тёплого песка.

Они устроились за маленьким столиком в углу, где было чуть тише, но музыка всё равно окутывала их со всех сторон. Маттео заказал вино – Кьянти для себя, Вернача для неё – и закуски, которые Элиза не помнила потом, потому что все её чувства были сосредоточены на нём.

– Расскажи мне, – попросил Маттео, когда официант принёс вино, – когда ты поняла, что видишь мир иначе?

Элиза отпила глоток Вернача – вино было светло-золотистым, с зеленоватым отливом, на вкус как летнее утро, а текстурой напоминало прохладный шёлк.

– Мне было пять, наверное. Я сказала маме, что её имя – Лаура – пахнет лавандой и имеет форму овала. Мама подумала, что это детская фантазия. Но когда в семь лет я заявила учительнице математики, что цифра семь – зелёная и кислая, а восемь – оранжевая и сладкая, меня отвели к психологу.

– И что сказал психолог?

– Что у меня синестезия. Редкая, но не опасная особенность восприятия. Мама успокоилась, но попросила меня не рассказывать об этом другим детям. Сказала, что они не поймут, будут дразнить.

– Мудрая женщина, – кивнул Маттео. – Моя мать сделала то же самое. Хотя мой отец – он музыкант – сказал, что это дар. Что величайшие композиторы были синестетами.

– Скрябин, – вспомнила Элиза.

– Римский-Корсаков. Лист, возможно. Оливье Мессиан точно. – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – Мессиан видел аккорды в цвете. Писал об этом в трактатах. Его «Турангалила-симфония» – это целая вселенная красок.

– Я её слушала, – призналась Элиза. – Три раза подряд, в полной темноте, чтобы ничто не отвлекало от цветов. Это было невыразимо.

– Я знаю другую синестетку, – сказал Маттео после паузы, в течение которой саксофон взлетел особенно высоко, окрасив пространство между ними в небесно-голубое. – Её зовут Бьянка. Она коллега по университету, преподаёт теорию музыки. У неё голос медово-золотистый.

Элиза почувствовала укол чего-то неприятного – не ревности ещё, но предчувствия ревности. Золотой и малиновый – они тоже хорошо сочетаются, подумала она. Почти так же хорошо, как малиновый и лавандовый.

– Вы близки? – спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал небрежно.

– Мы друзья. Коллеги. Иногда вместе обедаем, обсуждаем студентов и кафедральные интриги. – Маттео посмотрел на неё внимательно, и Элиза поняла, что он заметил изменение в её интонации. – Но не более того. У неё неправильная текстура прикосновений. Для меня, во всяком случае.

– Неправильная? – Элиза наклонилась ближе, забыв о своём мимолётном дискомфорте.

– Липкая, – объяснил Маттео. – Когда мы случайно касаемся – передаём бумаги, сталкиваемся в дверях – её прикосновения липкие, как мёд. Не противные, но чужие. Несовместимые.

Элиза кивнула, понимая. Она встречала людей с липкими, колючими, слишком холодными или слишком горячими прикосновениями. Текстура имела значение – иногда даже большее, чем цвет голоса или запах слов.

– А у меня? – спросила она, удивившись собственной смелости. – Какая у меня текстура?

Маттео протянул руку через стол, и Элиза вложила свою ладонь в его. Он провёл большим пальцем по её запястью, медленно, сосредоточенно, и она почувствовала, как всё её тело отзывается на это простое движение.

– Шёлк, – сказал он тихо, и его голос стал почти бордовым, густым и глубоким. – Прохладный шёлк с привкусом не знаю. Лаванды, наверное. Или фиалок. Что-то цветочное и чистое.

Они смотрели друг на друга, не размыкая рук, и музыка вокруг становилась громче, ярче, насыщеннее. Индиго саксофона сплеталось с шоколадом контрабаса, алое барабанов взрывалось серебряными каскадами пианино, и всё это окутывало их, как кокон, изолируя от остального мира.

– Пойдём, – сказал Маттео, оставляя купюры на столе. – Хочу показать тебе ещё одно место.

Они вышли из клуба в прохладную ночь, и контраст между жарким, наполненным музыкой пространством и тихой улицей был почти физически ощутим. Элиза шла рядом с Маттео, их руки были сплетены, и она думала о том, как быстро всё меняется. Вчера она была одна, сегодня – с человеком, который понимает её так, как никто прежде.

Маттео вёл её по лабиринту узких улочек, пока они не вышли к маленькой площади, где в центре журчал старый фонтан. Здесь было совсем безлюдно – туристы давно разошлись, местные сидели дома.

– Я нашёл это место в первую неделю после переезда во Флоренцию, – сказал Маттео, останавливаясь у фонтана. – Сюда почти никто не приходит. Но вода здесь послушай.

Элиза прислушалась. Фонтан журчал тихо, мелодично, и это журчание было серебристо-голубым, с переливами аквамарина и бирюзы. Вода пахла камнем и временем, её текстура была прохладной и гладкой, как полированный мрамор.

– Красиво, – призналась она.

– А теперь посмотри на меня, – попросил Маттео, и в его голосе появились новые оттенки – те самые серебряные нити волнения, которые Элиза уже научилась узнавать.

Она повернулась к нему, и он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился к её губам. Элиза замерла, все её органы чувств обострились до предела, и когда их губы соприкоснулись, её захлестнула волна ощущений, каких она никогда не испытывала.

Поцелуй Маттео имел вкус – спелой клубники и тёмного шоколада, с лёгкими нотками вина и чего-то более глубокого, непередаваемого. Он имел цвет – глубокий пурпурный, переходящий в фиолетовый, с золотистыми искрами, которые взрывались фейерверком за закрытыми веками. Он имел запах – лаванды, морской соли, базилика и кофе, смешанных в идеальной пропорции. И текстуру – мягкую, как лепестки роз, но с лёгкой шероховатостью, которая добавляла реальности этому нереальному моменту.

Элиза обняла Маттео за шею, притягивая ближе, и почувствовала, как он улыбается в поцелуй. Его руки на её талии были тёплым песком, обволакивающим и безопасным. Журчание фонтана стало громче, или это её собственная кровь пульсировала в ушах, окрашивая реальность в оттенки малинового и лавандового.

Когда они оторвались друг от друга, Элиза чувствовала головокружение. Мир вокруг казался ярче, насыщеннее, словно все краски усилились в разы.

– Я – начала она, но не знала, как закончить фразу.

– Я тоже, – сказал Маттео, понимая без слов.

Они стояли у фонтана ещё какое-то время, просто обнимаясь, слушая, как вода создаёт серебристо-голубую музыку. Элиза прижалась щекой к его груди и услышала биение его сердца – ритмичное, чуть учащённое, окрашивающее её внутренний мир в пульсирующие круги тёплого красного.

И в этот момент она поняла – поняла с абсолютной, пугающей ясностью – что влюблена. Не в человека вообще, не в идею родственной души, а в конкретный малиновый цвет его голоса, в текстуру тёплого песка его прикосновений, в то, как его смех создаёт в воздухе стеклянные бусины света.