Дмитрий Вектор – Неправильная текстура (страница 5)

– Но ты всё равно оставляешь след. Каждое прикосновение оставляет след.

После обеда они бродили по улицам без определённой цели. Зашли в книжный магазин, где Элиза выбирала томик стихов Унгаретти, а Маттео стоял рядом и читал ей вполголоса – его малиновый голос превращал итальянские строки в музыку. Посидели у Арно, наблюдая, как вечернее солнце окрашивает воду в золото и медь. Зашли в старую аптеку, где пахло травами и историей, и каждый запах вызывал свой цвет, свою текстуру.

К вечеру, когда они вернулись к квартире Элизы, она чувствовала приятную усталость и переполненность ощущениями. За один день они создали общую карту города – наложили его восприятие на её, смешали малиновое с лавандовым, тёплый песок с прохладным шёлком.

– Спасибо, – сказала она, стоя у двери. – За сегодня. За за всё.

– Не благодари, – Маттео обнял её. – Это я должен благодарить тебя. За то, что ты есть. За то, что понимаешь.

Они целовались в прихожей, долго и медленно, и Элиза чувствовала, как её квартира – её личное пространство – постепенно становится их общим. Его малиновый голос заполняет углы, его тёплые прикосновения оставляют следы на её коже и в её памяти, его присутствие меняет привычную текстуру её одиночества.

И это было правильно. Пока что это было правильно.

Но где-то в глубине сознания маленький голос шептал: ничто хорошее не длится вечно. Идеальные текстуры меняются. Правильные цвета тускнеют. И чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

Глава 5: Первая тень.

Прошло три недели, и Элиза почти забыла, каково это – просыпаться одной. Маттео не переехал к ней официально, но его вещи постепенно заполнили её квартиру: зубная щётка в ванной, запасная рубашка в шкафу, книги на прикроватной тумбочке. Его малиновый голос стал привычным фоном её жизни, его прикосновения – необходимостью, как воздух.

Они проводили вместе почти каждый вечер. Маттео готовил пасту карбонара, она читала ему вслух отрывки из рукописей, над которыми работала. Они слушали джаз и обсуждали, какие цвета создаёт каждый инструмент. Занимались любовью, открывая друг в друге новые грани синестетического восприятия. Засыпали, переплетённые друг с другом, в коконе малинового и лавандового.

Элиза была счастлива. И именно поэтому её пугала вечеринка, на которую Маттео пригласил её в пятницу.

– Это просто небольшой сбор коллег по университету, – объяснял он, застёгивая рубашку. – Конец семестра, традиционная встреча на квартире у Лоренцо. Ничего официального. Вино, закуски, разговоры о студентах и о том, какой декан невыносим.

– Я познакомлюсь с твоими друзьями, – Элиза поправляла макияж перед зеркалом, чувствуя нервозность, которая окрашивала её мысли в тревожно-серый цвет.

– Ты им понравишься, – Маттео подошёл сзади, обнимая её за талию. Его прикосновения были тёплым песком, как всегда, но Элиза заметила лёгкое изменение – что-то почти незаметное, как будто песок стал чуть суше. Или ей показалось?

– А если нет?

– Тогда мне всё равно, – он поцеловал её в шею. – Главное, что ты нравишься мне.

Квартира Лоренцо находилась в старом здании рядом с Санта-Мария-Новелла. Когда они поднялись на четвёртый этаж, из-за двери уже доносились голоса – многоцветный гул, где переплетались десятки оттенков. Элиза напряглась. Она не любила большие скопления людей – слишком много сенсорной информации, слишком много голосов, каждый со своим цветом, своим вкусом, своей текстурой.

– Всё будет хорошо, – прошептал Маттео, словно чувствуя её дискомфорт, и сжал её руку.

Дверь открыл высокий мужчина с седеющими висками и добрыми глазами.

– Маттео! – Его голос был тёплым коричневым, как какао. – Наконец-то! Мы уже начали думать, что ты совсем забыл о старых друзьях.

– Лоренцо, это Элиза, – Маттео обнял её за плечи. – Элиза, мой друг и коллега Лоренцо, заведующий кафедрой истории музыки.

Элиза пожала протянутую руку – прикосновение было сухим, тёплым, слегка грубоватым, как старая кожа. Не неприятное, но чужое.

– Очень приятно. Маттео много о вас рассказывал.

– Неужели? – Лоренцо улыбнулся. – Надеюсь, ничего плохого. Проходите, проходите. Вино на кухне, закуски там же.

В квартире было тесно от людей – человек двадцать, не меньше. Элиза чувствовала, как на неё обрушивается волна голосов, каждый со своим цветом. Зелёные, синие, жёлтые, оранжевые – они переплетались, накладывались друг на друга, создавая какофонию оттенков. Она инстинктивно прижалась ближе к Маттео, ища в его малиновом голосе якорь, знакомую точку в этом хаосе.

– Вино? – предложил он, и они пробрались на кухню.

Следующий час прошёл в знакомствах. Маттео представлял её своим коллегам – профессору теории композиции с резким жёлтым голосом, преподавательнице вокала с мягким голубым, молодому ассистенту с неуверенным зеленовато-серым. Элиза улыбалась, кивала, поддерживала светские разговоры, но чувствовала себя чужой. Эти люди не были синестетами. Они воспринимали мир плоско, одномерно, и хотя были приятны и дружелюбны, между ними и Элизой пролегала пропасть.

– Маттео!

Голос прозвучал из гостиной – медово-золотистый, тёплый, текучий, как жидкий янтарь. Элиза обернулась и увидела женщину, которая пробиралась через толпу к ним. Высокая, стройная, с тёмными волосами и лицом, которое в другое время Элиза назвала бы красивым. Но сейчас она видела не лицо – она видела цвет её голоса, который переливался в воздухе медовыми волнами.

– Бьянка, – Маттео улыбнулся, и Элиза почувствовала, как что-то сжимается в груди. Она помнила это имя. Коллега. Друг. Синестет с медово-золотистым голосом и неправильной, липкой текстурой прикосновений.

Но сейчас, глядя на то, как Бьянка обнимает Маттео, Элиза думала только об одном: медовый и малиновый – они сочетаются. Даже слишком хорошо сочетаются. Тёплые оттенки, которые дополняют друг друга, создают новый, более насыщенный цвет.

– Маттео, я так скучала! – Бьянка отстранилась, но её руки всё ещё лежали на его плечах. – Ты совсем пропал последние недели. Я уже думала, что ты решил бросить университет и стать отшельником.

– Просто был занят, – Маттео мягко убрал её руки и повернулся к Элизе. – Бьянка, познакомься – это Элиза.

Бьянка посмотрела на неё, и Элиза увидела в её глазах мгновенную оценку – быструю, профессиональную, женскую. И что-то ещё. Узнавание? Понимание?

– Элиза, – медовый голос Бьянки окутал её имя, сделал его почти осязаемым. – Очень приятно. Маттео, ты не говорил, что.

Она не закончила фразу, но Элиза поняла, что она хотела сказать. Маттео не говорил, что встречает кого-то. Не говорил своей коллеге, своему другу-синестету, что в его жизни появилась женщина.

– Приятно познакомиться, – сказала Элиза, протягивая руку.

Бьянка пожала её, и прикосновение было именно таким, как описывал Маттео – липким, как мёд. Не противным, но определённо чужим. Неправильным. Элиза почувствовала облегчение – значит, их текстуры не совпадают. Значит, что бы ни было между Маттео и Бьянкой, физическая несовместимость не давала этому развиться.

Но облегчение длилось недолго.

– Ты тоже синестет? – спросила Бьянка, и в её медовом голосе появились новые оттенки – любопытство, окрашенное в янтарный, и что-то ещё, что Элиза не могла расшифровать.

– Да, – подтвердила Элиза.

– Как интересно, – Бьянка улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. – Маттео, ты не говорил, что встречаешь другую синестетку. Это редкость.

– Очень редкая, – согласился Маттео, и его рука на талии Элизы стала чуть крепче. Защитный жест.

Следующие полчаса были пыткой. Бьянка не отходила от них, участвовала во всех разговорах, делилась воспоминаниями с Маттео – о конференциях, которые они посещали вместе, о статьях, которые писали в соавторстве, о том забавном случае на семинаре про Вагнера. И с каждым словом её медовый голос переплетался с малиновым Маттео, создавая новые оттенки – тёплые, гармоничные, правильные.

Элиза стояла рядом, её лавандовый голос казался бледным, размытым на фоне этих двух насыщенных цветов. Она чувствовала себя лишней в разговоре двух синестетов, которые знали друг друга годы, имели общую историю, общие воспоминания.

– Помнишь ту конференцию в Венеции? – смеялась Бьянка. – Когда профессор Росси спел арию из «Тоски» после третьего бокала просекко?

– Как забыть, – Маттео тоже смеялся, и его смех переливался стеклянными бусинами, которые звенели в унисон с медовыми каплями смеха Бьянки. – Его голос был такого ужасного серо-зелёного оттенка.

– С привкусом протухшей рыбы! – закончила Бьянка, и они оба рассмеялись, понимая друг друга без слов.

Элиза чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное и неприятное. Ревность. Она узнала это чувство, хотя давно не испытывала его. Ревность для синестета была не просто эмоцией – она имела цвет (грязно-зелёный с коричневыми разводами), вкус (кислый, с металлическим привкусом), текстуру (колючую, как проволока), запах (едкий, как гарь).

– Извините, – сказала она, когда не смогла больше выносить эту какофонию медового и малинового, которая исключала её лавандовый. – Мне нужно в уборную.

Она заперлась в ванной и стояла, держась за раковину, пытаясь успокоить дыхание. За дверью доносились приглушённые голоса, музыка, смех. Но она слышала только два голоса – малиновый Маттео и медово-золотистый Бьянки, которые переплетались так естественно, так гармонично.