Дмитрий Вектор – Лот 404 (страница 5)

Он покачал головой. Медленно, без злости.

– Не могу. Мой ошейник заблокирован вертикально: выше подвала сигнал даёт тревогу. Я пробовал на третьем году. – Он показал шрам у основания шеи, тонкий, аккуратный, как от скальпеля. – После этого перестал пробовать.

Я смотрел на шрам.

– Уходи, – сказал Алехо. – И не приходи снова. Если Базилио узнает – он уберёт меня раньше времени, а тебя использует вслепую. Лучше, если ты будешь знать и он будет думать, что ты не знаешь.

– Ты так и сидишь здесь? – сказал я. – Один?

– Не один. – Он кивнул на рисунки. – Они со мной.

Я встал. Спрятал капсулу под язык – там она не прощупывается при стандартном сканировании ошейника. Старый способ, проверенный.

У двери обернулся.

– Три, два, четыре, – сказал я. – Это ты придумал?

– Нет, – сказал Алехо. – Это придумал лот 201. Его давно нет. Но шифр остался.

Шифры живут дольше людей. Это, пожалуй, единственное утешение.

Я закрыл за собой дверь и пошёл вверх по лестнице, считая пролёты, держа на языке маленькую тёплую капсулу с чужой жизнью и думая о том, что Базилио сказал «наконец» прошлым вечером.

Наконец нашёл того, кого искал.

Или – наконец нашёл того, кем можно пожертвовать?

Разница между этими двумя вещами была тонкой. Тоньше шрама на шее старика. И пока я не понимал, на какой стороне этой линии нахожусь, капсула под языком была моим единственным козырем.

Пентхаус встретил меня тишиной и запахом мяты.

Я выплюнул капсулу на ладонь и спрятал её в самом неожиданном месте, какое смог придумать: за декоративной плиткой в ванной, там, где раствор давно высох и одна плитка чуть отходила от стены. Прижал обратно пальцем.

В шесть вечера вернулся Базилио.

Посмотрел на меня. Я смотрел в сторону – ровно две секунды, не больше.

– Как прошёл день? – спросил ошейник.

– Тихо, – сказал я.

– Хорошо.

Он прыгнул на полку. Закрыл глаза.

Я сел и стал думать о круге на стене подвальной комнаты. О двух словах внутри него. О том, что «клубок» – это не только клубок ниток. Это ещё и то, во что превращается ситуация, когда её слишком долго не распутывают.

Глава 5. «Валерьяновый приём».

За два дня до приёма Базилио купил мне костюм.

Не спросил размер – просто ошейник мигнул дважды утром, а к обеду курьер привёз коробку. Внутри: серые брюки, белая рубашка, тёмный жилет с мелкими пуговицами и короткая инструкция на карточке: «Быть опрятным. Не улыбаться без повода. Не разговаривать с гостями первым. Не трогать еду до разрешения». Последний пункт был подчёркнут.

Я примерил. Всё подошло точно. Это означало, что Базилио снял мои мерки ещё в павильоне, пока я стоял за стеклом. Или раньше. Мысль была неприятной – не потому что нарушение границ, а потому что означала: решение купить именно меня было принято задолго до того вечера. Аукцион был формальностью.

Я был выбран. Это разные вещи – быть купленным и быть выбранным.

В день приёма пентхаус изменился.

С утра приехали четверо людей в одинаковых серых комбинезонах с чужими ошейниками – жёлтые, рабочий класс, «временный найм». Они двигались быстро, без лишних жестов, как механизмы: расставляли длинные низкие столы, устанавливали особые полки и возвышения для гостей, раскладывали подушки нужного размера. Никто не разговаривал. Я помогал – куда скажут, что скажут – и старался не встречаться с ними взглядом, потому что знал: в чужих людях иногда ищут союзников слишком быстро, а это первая ошибка.

К шести вечера пентхаус пах по-другому. Мята никуда не делась, но поверх неё легло что-то густое, пряное, с оттенком сухой травы. Я узнал это сразу: валерьяна в масляном растворе, распылённая через вентиляцию. Для котов – лёгкая эйфория, расслабление, настроение «всё хорошо и можно говорить». Для людей – снова то же самое, что мята: немного тупее, немного мягче, немного удобнее.

Я дышал через раз. Старый приём.

Гости начали прибывать в половину седьмого.

Первыми пришли двое – сфинксы. Брат и сестра, судя по одинаковому разрезу глаз и той особой надменности, которая бывает только у старых денег. Голые, морщинистые, в тончайших накидках с золотым шитьём. Каждый привёл человека: молодую женщину в белом и пожилого мужчину в чёрном. Оба с одинаково пустыми лицами – не испуганными, не несчастными, просто пустыми. Как хорошая посуда.

Потом – перс. Один, без человека. Рыжевато-кремовый, с приплюснутой мордой и маленькими злыми глазами, которые смотрели на всё вокруг с тем особым выражением, будто мир постоянно не дотягивает до нужного стандарта. Пришёл с планшетом, планшет не убирал всё время.

Последней – и это чувствовалось по тому, как Базилио пошёл к двери сам, что было из ряда вон – пришла кошка.

Сиамская. Высокая для своей породы, тёмно-коричневые уши и лапы на контрасте с кремовым телом, голубые глаза с той прозрачностью, которая у людей означает усталость, а у котов – что-то другое. На шее – тонкий золотой обруч вместо ошейника. Без лампочки. Без маркировки.

Звали её леди Исида. Я уже слышал это имя – мельком, в коридоре, когда рабочие в комбинезонах готовили зал. Один из них прошептал другому: «Исида приходит» – и второй только втянул голову в плечи.

Она вошла, огляделась – медленно, по кругу, как будто проводила инвентаризацию, – и остановила взгляд на мне. Три секунды. Четыре. Пять.

Я смотрел чуть мимо неё – в сторону, не вниз, вниз означало испуг, – и считал. На шестой секунде она отвела взгляд и что-то сказала Базилио по-кошачьи. Тот ответил коротко.

Она засмеялась. У кошек смех – это особый звук: высокое, прерывистое, слегка пугающее. Как будто кто-то рвёт тонкую бумагу.

Мои обязанности были простыми: подносить, убирать, быть рядом, не существовать. Стандартный набор. Я выполнял всё аккуратно и при этом двигался так, чтобы оказываться в нужных местах в нужное время. Это несложно, если умеешь читать траектории разговора: куда идёт тема – туда подтянется группа, туда нужно успеть раньше с подносом.

Коты говорили по-кошачьи.

Всегда говорят по-кошачьи при людях – потому что уверены: люди не понимают. В школах для людей кошачий не преподают. Официально его не существует как языка – есть «коммуникативные сигналы», «эмоциональная вокализация». Никакого языка. Никакой грамматики. Ничего, что можно выучить.

Я выучил в четырнадцать лет. По старой записи, которую нашёл в разломанном планшете на помойке нижнего яруса. Потратил два года. Никому не говорил.

Сейчас я слушал.

Сначала – светская шелуха. Погода, цены на недвижимость в «Вершинах», чей-то новый человек оказался неудачным приобретением. Перс жаловался на поставки – что-то с логистикой, что-то с таможней в Жироне. Сфинкс-брат отвечал односложно. Сфинкс-сестра молчала и смотрела на своего человека в белом с тем выражением, с которым смотрят на любимую, но надоевшую вещь.

Потом Базилио сказал что-то тихо, и разговор изменился.

Я как раз ставил поднос на угловой столик – в двух шагах от основной группы, чуть за спиной у перса. Замер. Стал убирать несуществующие крошки.

– Ещё трое за последнюю неделю, – сказал Базилио. – Порт, Грасия и один в Сант-Марти.

– Симптомы те же? – спросил сфинкс-брат.

– Те же. Сначала ошейник греется. Потом – температура у человека. Потом человек умирает за двое суток, и кот через неделю.

– Карантин?

– Тихий. Официально – плановая замена оборудования.

– Сколько всего? – спросила Исида. Голос у неё был низкий для кошки, почти без вибрато. Такие голоса бывают у тех, кто давно не нуждается в том, чтобы их услышали – они просто говорят, и мир замолкает сам.

– Двадцать семь подтверждённых, – сказал Базилио. – Тридцать два под наблюдением.

– Источник?

– Неизвестен. – Пауза. – Пока.

Исида повернулась к нему.

– Ты нашёл инструмент? – спросила она. Слово «инструмент» в высоком мяуканье звучало иначе, чем в каталанском – без нейтральности, с оттенком чего-то одноразового.

– Нашёл, – сказал Базилио.

– Надёжный?

– Достаточно умный, чтобы справиться. Достаточно подконтрольный, чтобы не сбежать.

Перс что-то хмыкнул в планшет. Сфинкс-сестра встала и отошла к окну.