Дмитрий Вектор – Лот 404 (страница 4)

Повторяется.

Я знал этот ритм. Откуда – вопрос, на который я не собирался отвечать вслух даже самому себе, потому что ошейник и ночью продолжал работать как датчик, хотя никто официально не говорил, что он пишет. Но я предполагал. Я всегда предполагал худшее – это была привычка, выработанная не за один год.

Три, два, четыре. Это был старый шифр, который придумали ещё в первых транзитных лагерях. Там, где людей держали в общих блоках и не разрешали разговаривать после отбоя. Цифры означали буквы – простейшая замена, никакой математики. Три – «В». Два – «Б». Четыре – «Д».

«В-Б-Д».

Вниз. Будь. Днём.

Я лежал ещё минут десять. Стук прекратился так же внезапно, как начался. Вентиляция шумела ровно. Уборщик тихо скрёб угол у двери.

Базилио спал на своей полке – во всяком случае, не двигался. Лапа свисала вниз расслабленно. Хвост не шевелился.

Я закрыл глаза и до утра не сомкнул их ни на секунду.

Днём Базилио ушёл.

Просто встал, оделся – то есть надел поверх шерсти лёгкий деловой жилет с гербом Совета на нагрудном кармане – и сказал ошейником: «Оставайся дома. Не трогай левое крыло. Я вернусь к вечеру». Потом закрыл за собой дверь, и лифт ушёл вниз.

Я подождал три минуты.

Потом начал искать лестницу.

В таких домах лифт – парадный маршрут, а лестница – служебный. Её не показывают гостям и не указывают на схемах. Но она всегда есть, потому что коды пожарной безопасности писали ещё в то время, когда люди и коты были более или менее равны, и некоторые старые нормы не успели переписать. Лестницу я нашёл за маленькой дверью в торце коридора, прикрытой вешалкой с чужими поводками – несколькими, разной длины и цвета. Я не стал их считать.

Лестница уходила вниз.

Я считал пролёты. Пентхаус – это двадцать второй этаж по официальной нумерации. Ниже – двадцать первый, двадцатый. Жилые этажи, не Базилио. Потом – технический, без окон. Потом – ещё один, без номера на двери. Просто металлическая дверь с простым механическим замком. Без датчика. Без кода.

Механический замок – это интересно. Это значит, что сюда не ходят часто, что здесь нечего контролировать автоматически, и главное – что тот, кто сюда ходит, не хочет оставлять цифровых следов.

Я достал из кармана шпильку – из тех, что нашёл утром в щели между топчаном и стеной. Предыдущий жилец оставил. Или специально спрятал для следующего. Замок открылся за двадцать секунд: несложный, старый, уставший.

За дверью был коридор.

Длинный, низкий, с голыми бетонными стенами и одной полосой аварийного освещения под потолком – тусклой, зеленоватой. Пахло сыростью, старой едой и чем-то кисловатым, что бывает там, где давно не меняли воздух. Я пошёл вперёд.

Две двери по правой стене – заперты. Одна по левой – тоже. Потом – ещё одна, в самом конце, и из-под неё шла полоска света. Живого, жёлтого. Не аварийного.

Я постучал. Тихо. Три, два, четыре.

За дверью – молчание. Потом – шорох. Потом голос:

– Уходи. Тебя не существует.

– Я слышал тебя ночью, – сказал я вполголоса.

– Я не стучал ночью, – сказал голос. – Ночью я сплю.

– Ты не спишь, – сказал я. – Три, два, четыре. Вниз. Будь. Днём.

Долгая пауза.

– Сколько тебе лет? – спросил голос.

– Двадцать четыре.

– Уходи домой, двадцать четыре.

– Открой дверь.

Шорох. Потом – скрип. Дверь открылась не полностью – на ширину ладони, придержанная изнутри. В щели появилось лицо: старое, худое, с белой щетиной и глазами цвета выцветшего неба. Мужчина лет шестидесяти, может, больше. Трудно сказать – такие лица бывают у людей, которых долго держат без солнца.

– Ты новый? – спросил он.

– Лот 404.

– Лот, – повторил старик. Что-то изменилось в его лице – тихое, почти незаметное. – Я был лот 388. Давно.

Он открыл дверь шире.

Комната была маленькой. Кровать, стул, стол с остатками еды, которую кто-то принёс – не сегодня, судя по виду. На стене – рисунки. Много рисунков, сделанных чем попало: карандашом, чем-то острым прямо по штукатурке, один – явно пальцем и чем-то тёмным, о чём лучше не думать. Схемы. Числа. Слова на нескольких языках. И посередине всей этой стены – большой круг, нарисованный многократно поверх себя, как будто человек обводил его снова и снова, пока не добился правильной формы.

Внутри круга – два слова.

«PROYECTO OVILLO».

Проект Клубок.

Я посмотрел на старика. Он смотрел на рисунок.

– Сядь, – сказал он. – Времени нет, но торопиться нельзя. Это не парадокс, это просто правило.

Я сел на край кровати. Старик – на стул. Между нами было полтора метра и несколько лет чужой жизни.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Сейчас? Никак. Раньше – Алехандро. Ты можешь называть меня Алехо, но лучше не называй вообще. Имена здесь прилипают к стенам.

– Долго ты здесь?

– Не знаю. – Он помолчал. – Наверное, долго. У меня нет окна.

Я посмотрел на стену с рисунками.

– Что такое «Проект Клубок»?

Алехо закрыл глаза. Медленно. Как человек, который собирается сказать что-то очень тяжёлое и сначала хочет убедиться, что слова не рассыплются у него в зубах.

– Ошейник, – сказал он наконец. – Он не для нас. Понимаешь? Не для того, чтобы нас держать.

– Для чего тогда?

– Для того, чтобы держать *их*.

Я не сказал ничего. Просто слушал.

– Коты умирают, – сказал Алехо. – Они всегда умирали – быстрее нас, слабее нас биологически. Девять жизней – это легенда, сказка, которую они сами придумали, чтобы мы боялись. На самом деле они хрупкие. Они не могут без нас жить. Буквально. Им нужна наша энергия – не метафорически, не в смысле заботы и тепла. Биологически. Как аккумулятор. Ошейник – это провод. – Он открыл глаза. – «Проект Клубок» начали сами коты лет триста назад. Это была программа выживания расы. Они нашли способ паразитировать незаметно, через слабый нейросигнал. Человек не чувствует. Ошейник всегда тёплый – ты замечал? Это не техника. Это они.

Я молчал.

– Базилио знает? – спросил я.

– Базилио – один из архитекторов. Второй уровень Совета. Он не просто знает. Он строил систему здесь, в Барселоне. Двадцать лет.

– Тогда зачем я ему?

Алехо встал. Прошёл к стулу, под которым лежал свёрнутый матрас. Поднял его, вытащил из-под него что-то маленькое – чёрную капсулу размером с таблетку, гладкую, без маркировки.

– Потому что система ломается, – сказал он. – Что-то пошло не так. Несколько ошейников по всему городу начали давать сбои. Коты болеют. Они не знают почему. Базилио ищет причину. – Он протянул мне капсулу. – А ты теперь найдёшь её вместо него. Или умрёшь вместо него. Одно из двух.

Я взял капсулу. Она была лёгкой, почти невесомой. Тёплой.

– Что внутри?

– Данные. Всё, что я собирал здесь. – Он снова посмотрел на стену. – Я думал, успею сделать больше. Не успел.

– Алехо, – сказал я. – Ты можешь выйти отсюда. Лестница открыта.