Дмитрий Вектор – Эхо Синтры (страница 9)

Она подошла и осторожно нажала на один из резных листков. Ничего. Потом на другой. Раздался тихий щелчок, и часть орнамента поддалась, открыв небольшую, глубокую нишу в толще ножки.

– Тьягу, смотрите! – выдохнула она.

Он подошёл и заглянул внутрь. На дне тайника, на подкладке из тёмного бархата, лежала не книга. Там лежала небольшая шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная перламутром в виде морских волн.

Сердце Лары забилось от волнения. Она осторожно достала шкатулку. Она была тяжёлой для своего размера. И она была заперта на крошечный серебряный замочек.

– Дневник… он должен быть внутри! – прошептала она, пытаясь поддеть крышку ногтем. Но замок держал крепко.

– Нужен ключ, – констатировал Тьягу. Его голос был спокоен, но Лара видела, как в его глазах вспыхнул огонёк азарта.

Они переглянулись. Разочарование от того, что дневник не дался им в руки так легко, смешивалось с новым, ещё более сильным волнением. Это была загадка внутри загадки. Матрёшка из тайн, оставленная умной и осторожной женщиной.

– И где, по-вашему, леди прячут ключи от своих самых сокровенных секретов? – спросила Лара, глядя на шкатулку так, словно могла прожечь её взглядом.

Тьягу задумчиво посмотрел на портрет Инес, висевший над камином. На нём она была изображена с высокой причёской, а на шее у неё красовалось изящное ожерелье.

– Не там, где его будут искать мужчины, – тихо сказал он.

Глава 13. Ключ из серебра и тайн.

Шкатулка лежала на ладони Лары, маленькая и тяжёлая, как застывшее сердце. Она была одновременно и наградой, и новым препятствием. Дразнящая близость разгадки, запертой на крошечный серебряный замочек. Лара обвела взглядом комнату, застывшую во времени, и её взгляд остановился на туалетном столике с зеркалом в потускневшей раме.

– «Не там, где его будут искать мужчины», – повторила она вслух слова Тьягу, и её мысль обрела направление. – Мужчины ищут в тайниках, в оружии, в бумагах. Они не ищут… в безделушках.

Тьягу, словно прочитав её мысли, подошёл к туалетному столику и осторожно открыл старинную шкатулку для драгоценностей из сандалового дерева. Внутри, на выцветшем бархате, лежали сокровища давно ушедшей женщины: нитка жемчуга, потерявшего блеск, камея с профилем римской матроны, несколько колец с тёмными камнями. Всё это было красиво, но безжизненно.

Лара подошла и встала рядом с ним, их плечи почти соприкасались. Она тоже начала перебирать содержимое, её пальцы двигались с профессиональной осторожностью. Она брала каждую вещь, осматривала со всех сторон, искала потайные кнопки, неровности, любые намёки на скрытый механизм. Тьягу молча наблюдал за ней. Эта совместная, почти интимная задача – копаться в секретах его прапрапрабабушки – создавала между ними странное, напряжённое поле. Они были сообщниками.

Вдруг Лара замерла. Её взгляд реставратора, натренированный выискивать аномалии, зацепился за одну деталь. На дне шкатулки, под россыпью серёг, лежала тонкая серебряная цепочка с небольшим кулоном в виде изящного, ажурного листка. На первый взгляд – обычное украшение, милое, но не слишком ценное. Но что-то в нём было не так. Пропорции. Черенок листка был слишком длинным и прямым для простого декоративного элемента.

– Дайте, пожалуйста, – прошептала она.

Тьягу взял цепочку и вложил ей в ладонь. Кулон был холодным и лёгким. Лара поднесла его ближе к свету, падающему из щели в ставнях. Она повернула его. И тогда она увидела. На кончике черенка были крошечные, едва заметные бородки. Как у старинного ключа.

– Это не кулон, – выдохнула она, её глаза сияли от триумфа. – Это ключ.

Она повернулась к Тьягу. Его лицо было непроницаемым, но в глубине его светлых глаз она увидела отражение своего восторга. Он молча взял у неё из рук шкатулку с морским узором. Лара вставила кончик «кулона» в замочную скважину. Он вошёл идеально. Она повернула.

Раздался тихий, сухой щелчок, который прозвучал в мёртвой тишине комнаты как выстрел.

Они переглянулись. Сердце Лары бешено колотилось. Она медленно, с замиранием сердца, подняла крышку.

Внутри, на подкладке из иссиня-чёрного бархата, лежало несколько предметов. Сверху – толстый локон тёмных, почти чёрных мужских волос, перевязанный тонкой голубой лентой. Рядом – засушенный цветок эдельвейса, горного цветка, который никак не мог расти в прибрежной Португалии. И под ними – то, что они искали.

Это была маленькая книжица в переплёте из мягкой, гладкой телячьей кожи тёмно-вишнёвого цвета, без всяких украшений, с простой медной застёжкой. Дневник .

Лара осторожно, двумя пальцами, словно боясь обжечься, достала его. Он был тяжёлым, полным плотно исписанных страниц. Она открыла застёжку и перевернула первую страницу.

Аккуратный, бисерный женский почерк покрывал пожелтевший лист. Чернила за два столетия выцвели, превратившись из чёрных в светло-коричневые.

– Я не смогу прочесть… – с сожалением произнесла Лара. – Слишком много витиеватых букв старого образца.

– Я смогу, – тихо сказал Тьягу.

Они сели на широкий подоконник у единственного окна, откуда пробивался свет. Тьягу взял у неё дневник. Он держал его с такой осторожностью, словно в его руках было хрупкое живое существо. Лара придвинулась ближе, чтобы видеть страницы.

Тьягу начал читать. Его тихий, глубокий голос, лишённый всяких эмоций, был идеальным проводником для слов, написанных два века назад. Он не читал, он переводил на лету, и прошлое оживало в его устах.

*«12 мая, год от Рождества Христова 1798. Дарю эти страницы своей душе, ибо более у меня не осталось верных подруг. Сестра моя далеко, а стены этого дома, хоть и любимы мной, глухи к девичьим секретам. Сегодня мой Вашку возвращается. Его корабль „Морская Звезда“ должен войти в порт Лиссабона на закате. Моё сердце трепещет от радости и нетерпения, как парус на ветру. Пять месяцев разлуки показались мне вечностью. Пять месяцев я засыпала и просыпалась с его именем на устах».*.

Тьягу сделал паузу, переводя дыхание. Лара смотрела на строки, написанные рукой Инес. Она видела не просто буквы. Она видела молодую, влюблённую женщину, которая ждёт своего мужа.

*«Он писал мне из Бразилии. Его письма пахли пряностями и солёным ветром. Он писал о невероятных цветах, о птицах с оперением цвета радуги и о тоске по дому, по мне. Он обещал привезти мне в дар „кусочек неба“ – самый большой сапфир, который он когда-либо видел. Но самый главный его дар – это он сам. Его смех, похожий на шум прибоя. Его глаза цвета штормового моря перед рассветом. Его руки, сильные и нежные, которые знают путь к моему сердцу».*.

Тьягу снова замолчал. Лара искоса посмотрела на него. Его лицо было каменно-неподвижным, но она увидела, как дёрнулся кадык на его шее, когда он сглотнул. Он читал не просто исторический документ. Он читал историю любви своего предка, и эта история трагически перекликалась с его собственной судьбой – вечной разлукой без надежды на встречу.

*«Я надену сегодня своё лучшее платье, голубое, как небо в день нашей свадьбы. Я буду ждать его на балконе, чтобы первой увидеть его повозку на дороге из Лиссабона. Я молю всех святых, чтобы океан был милостив к нему и вернул мне моего любимого в целости и сохранности. Сегодня он возвращается… Сегодня мой Вашку возвращается домой».*.

Тьягу закрыл дневник. Последняя фраза повисла в воздухе, наполненная счастьем и надеждой. Той самой надеждой, которой было суждено разбиться о тень, пришедшую вместе с Вашку из-за океана.

– Теперь мы знаем, как всё начиналось, – прошептала Лара.

Глава 14. Тень в его глазах.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, медленно полз по комнате, рисуя на пыльном полу золотые полосы. Он казался неуместным и чужеродным в этой капсуле времени, наполненной отголосками чужой трагедии. Лара не двигалась, боясь нарушить хрупкую связь с прошлым, которую создавал тихий голос Тьягу. Он снова открыл дневник, и его пальцы едва заметно дрогнули, когда он коснулся пожелтевшей страницы.

Он продолжил читать, и радостное предвкушение Инес сменилось растерянностью и тревогой. Следующая запись была сделана через два дня. Почерк стал менее ровным, буквы плясали.

*«14 мая. Он вернулся. Но это был не мой Вашку. Внешне – тот же. Та же гордая осанка, те же тёмные волосы, тронутые морской солью. Но глаза… Боже, его глаза! Я ждала в них увидеть тепло бразильского солнца, о котором он писал, а нашла холод вечных льдов. Он обнял меня на пороге, но это были объятия статуи. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он сказал, что рад быть дома, но его голос был пуст».*.

Тьягу замолчал, и Лара искоса посмотрела на него. Его челюсти были плотно сжаты, а костяшки пальцев, державших книгу, побелели. Он смотрел на строки дневника так, словно читал свой собственный приговор.

– Может, остановимся? – тихо спросила Лара. Её вопрос был продиктован не любопытством, а внезапным, острым желанием защитить его от этой боли, передававшейся через века.

– Нет, – его ответ был резким, почти грубым. – Мы должны знать.

Он снова углубился в чтение. Следующие страницы были полны смутной, нарастающей тревоги. Инес пыталась найти объяснение. Долгое плавание, усталость, ответственность за корабль и команду. Она списывала его холодность на всё что угодно, только не на самое страшное: он перестал её любить.