Дмитрий Вектор – Эхо Синтры (страница 8)

– Я подумал, что нам стоит начать с неё, – сказал он, не оборачиваясь, когда Лара вошла. Его голос звучал ровно, но в нём больше не было холодной стали. – С Инес. Той, что написала письмо о плачущих стенах. Если кто-то и знал правду, то это она.

Лара кивнула, ставя на стол принесённый с собой ноутбук.

– Нам нужно найти всё, что она писала. Не только официальные письма. Личные записи, счета, заметки на полях… Всё, что может дать подсказку.

Так началась их совместная работа, похожая на сложный, молчаливый танец. Тьягу, как хранитель памяти рода, знал, где искать. Он доставал из деревянных ящиков и кожаных папок хрупкие, пахнущие пылью документы, которые не касалась рука человека, возможно, уже целое столетие. Лара, как опытный архивист, привносила в этот хаос систему. Она раскладывала бумаги по датам, по темам, по степени важности, создавая на огромном столе карту чужой, давно ушедшей жизни.

Они работали в тишине, нарушаемой лишь шелестом старой бумаги и тихим голосом Тьягу, когда он переводил особенно запутанные фразы со старинного португальского. Эта совместная, сосредоточенная работа создавала между ними новую, неожиданную близость. Лара узнавала его предков через их счета за кружева и споры о границах земельных участков. Тьягу, видя, как она с трепетом и уважением относится к этим бумажным призракам, впервые, казалось, видел в ней не угрозу своей тайне, а союзника в её разгадке .

– Каким он был? – спросила Лара, разбирая пачку счетов, подписанных твёрдым, размашистым почерком. – Вашку. Муж Инес.

Тьягу на мгновение оторвался от чтения.

– Семейные хроники описывают его как героя, – медленно ответил он. – Бесстрашный мореплаватель, один из капитанов торгового флота, приносившего Португалии богатство. Гордость семьи. Всеобщий любимец. Весёлый, щедрый, влюблённый в свою жену.

Он сделал паузу, и его взгляд стал тёмным.

– Таким он был до своего последнего плавания. Того, из которого он, по словам Инес, «вернулся с тенью». После этого упоминания о нём становятся редкими и отрывочными. Словно семья пыталась его забыть. Стереть из истории.

Они работали несколько часов. Лара уже начала терять надежду, когда Тьягу, перебиравший небольшую шкатулку с личными счетами Инес, вдруг замер.

– Посмотрите, – сказал он, и в его голосе прозвучало удивление.

Он протянул ей тонкую книжицу в потемневшем бархатном переплёте. Это была расходная книга Инес, куда она записывала траты на ведение хозяйства. Аккуратным почерком были выведены строки: «Фунт сахара – 2 реала», «Шёлк для платья – 10 реалов», «Оплата садовнику…». Лара пролистала до конца. И на последней, почти пустой странице, она увидела несколько строк, выбивающихся из общего списка.

Тьягу наклонился к ней, и она почувствовала его холодное дыхание на своей щеке. Он начал медленно переводить, его голос был почти шёпотом:

– «Январь. Расходы на… чернила и лучший пергамент. Двойная порция. – 5 реалов». А ниже приписка, сделанная более мелким, торопливым почерком: «Для моего единственного молчаливого друга, которому я могу доверить свою душу, пока мой муж беседует со своими тенями».

Лара подняла на него сияющие глаза.

– Дневник! – выдохнула она. – Она вела дневник!

Это было оно. Не просто письмо, не случайная запись. Целая хроника событий, написанная главной свидетельницей трагедии. Это был ключ ко всему.

– Он должен быть где-то здесь! – Лара обвела взглядом бесконечные стеллажи библиотеки. – В одной из этих книг, в тайнике….

Тьягу медленно выпрямился и покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Если она хотела скрыть его от мужа, который, очевидно, внушал ей страх, она бы не оставила его в библиотеке – самом общедоступном месте в доме. И уж точно не среди семейных архивов.

Он задумался, его взгляд блуждал по комнате.

– «Молчаливый друг, которому я могу доверить свою душу…» Она спрятала его. Спрятала так, чтобы никто не нашёл.

Осознание этого не разочаровало Лару, а, наоборот, разожгло в ней азарт. Задача усложнилась. Теперь это была не просто архивная работа. Это была охота за сокровищем.

– Значит, нам нужно найти подсказку, – сказала она, её глаза горели. – Должен быть намёк. В её письмах, в её вещах… Где-то она должна была оставить след, который приведёт нас к нему.

Тьягу посмотрел на неё, и в его глазах, рядом с привычной усталостью, Лара увидела что-то новое. Отражение её собственного азарта. На долю секунды он перестал быть проклятым хранителем печали и стал её партнёром в этом невероятном приключении.

Глава 12. Покои, застывшие во времени.

Утро принесло с собой не только ясный, вымытый дождём свет, но и новую тишину. Она была не гнетущей, как раньше, а сосредоточенной, полной невысказанного ожидания. Когда Лара вошла в библиотеку, Тьягу уже ждал её, стоя не у окна, а у огромного стола. Перед ним лежала старинная связка ключей, похожих на скелеты сказочных рыб.

– С чего начнём? – спросила она, и в её голосе звучали деловые нотки, которые, как она надеялась, немного разрядят напряжение, оставшееся после их ночного разговора.

– Я думаю, стоит начать с её покоев, – ответил он. – Если дневник был её единственным другом, она должна была держать его близко к себе. В месте, которое принадлежало только ей.

Он взял со связки один из самых длинных и ржавых ключей и без лишних слов повёл её из библиотеки. Они поднялись по главной лестнице, но свернули не в то крыло, где находилась комната Лары и галерея с фресками, а в противоположное. Эта часть дома казалась ещё более старой и заброшенной. Здесь было темнее, а с портретов на стенах смотрели люди в париках и камзолах эпохи рококо.

Тьягу остановился перед низкой дверью, обитой потемневшей от времени кожей. Он вставил ключ в замочную скважину, и механизм поддался с громким, протестующим скрежетом. Дверь отворилась, и в лицо им ударил сухой, спёртый воздух, пахнущий лавандой, пылью и тленом.

Они вошли в покои Инес де Алмейда.

Комната была похожа на гробницу, в которой время остановилось два века назад. Вся мебель была покрыта тонкими белыми чехлами, похожими на саваны. Лишь бледный свет, пробивавшийся сквозь щели в закрытых ставнях, выхватывал из полумрака очертания высокого ложа с балдахином, изящного туалетного столика и массивного письменного бюро у стены.

– После её смерти Вашку приказал запереть эти комнаты. И с тех пор сюда никто не входил, – тихо пояснил Тьягу. Его голос в мёртвой тишине звучал неестественно громко. – Я сам здесь впервые.

Лара почувствовала себя археологом, входящим в нетронутую гробницу фараона. Она осторожно сняла чехол с письменного бюро. Под ним оказалось тёмное, почти чёрное палисандровое дерево, инкрустированное слоновой костью. Это была настоящая жемчужина мебельного искусства.

Их поиски начались. Они действовали с осторожностью и трепетом, словно боясь нарушить покой этого места. Лара методично проверяла каждый ящик бюро. Большинство были пусты. В одном она нашла стопку пожелтевших листов для писем, перевязанных выцветшей шёлковой лентой. В другом – одинокое гусиное перо и засохшую чернильницу. В самом маленьком, потайном ящичке она обнаружила засушенный цветок камелии.

– Из нашего сада, – сказал Тьягу, кончиком пальца коснувшись хрупких лепестков. – Они цветут здесь каждую весну.

В его голосе прозвучала такая нежность и печаль, что у Лары сжалось сердце. Он говорил не о цветке. Он говорил о веках, которые он провёл в этом саду, наблюдая, как камелии расцветают и увядают, снова и снова, в бесконечном цикле, из которого он был исключён.

Они обыскали всё бюро, но дневника не было. Затем они перешли к туалетному столику. Среди флаконов из-под духов, давно выдохшихся, и серебряных щёток для волос они не нашли ничего, кроме ощущения прикосновения к чужой, интимной жизни.

Лара работала, а Тьягу скорее присутствовал, наблюдая за ней. Он был проводником в этом мире теней, но, казалось, сам боялся прикасаться к его артефактам. Каждый предмет был для него не просто старинной вещью, а частью его собственной бесконечной истории, напоминанием о тех, кого он пережил.

– Может быть, в кровати? – предположила Лара. – В тайнике в изголовье?

Они подошли к огромному ложу. Резное деревянное изголовье было настоящим произведением искусства – переплетение ангелов, цветов и фамильных гербов. Лара провела рукой по гладкому дереву, прощупывая каждый сантиметр в поисках скрытого механизма. Её пальцы на мгновение коснулись его руки, когда они одновременно потянулись к одному и тому же узору.

Холод. Знакомый, но уже не пугающий, а скорее… интимный. Это был его холод, его особенность, его знак. Он не отдёрнул руку, как в библиотеке. Он просто замер, и Лара почувствовала, как под её пальцами напряглись его мышцы. Их взгляды встретились над резным изголовьем. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными, и в их глубине она увидела отражение своего собственного лица. Мгновение растянулось, наполнившись безмолвным напряжением, которое было куда сильнее страха или любопытства .

Лара первой отвела взгляд, возвращаясь к поискам.

– Здесь ничего нет, – сказала она, её голос слегка дрогнул.

Она уже была готова сдаться, когда её взгляд снова упал на письменное бюро. Как реставратор, она привыкла замечать детали, которые ускользали от других. И сейчас она увидела то, что пропустила вначале. Один из декоративных элементов, резная виноградная лоза, вившаяся по ножке бюро, был едва заметно светлее, чем остальное дерево. Словно его касались чаще других.