Дмитрий Вектор – Эхо Синтры (страница 6)

Глава 8. Бумажные призраки.

Встреча с Катариной подействовала на Лару как катализатор. Вежливая угроза, завуалированная под заботу, лишь укрепила её решимость. Она больше не сомневалась: Катарина была не союзницей Тьягу, а его тюремщицей, тщательно оберегающей клетку из одиночества и печали, в которой он жил . И если Лара хотела достучаться до узника, ей нужно было найти способ обойти стража.

Прямой конфликт был бесполезен. Против уверенной в своей правоте «хозяйки положения» у неё не было шансов. Нужно было действовать тоньше. Ей нужен был предлог, чтобы проводить больше времени с Тьягу, чтобы он начал видеть в ней не просто наёмного работника, а человека. И этот предлог лежал на пыльных полках библиотеки.

На следующее утро, после очередного молчаливого завтрака, она не пошла в галерею. Вместо этого она дождалась Тьягу в холле. Он спускался по лестнице, и в утреннем свете, падающем из высокого окна, его фигура казалась почти прозрачной.

– Мистер де Алмейда, – обратилась к нему Лара, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и профессионально. – У меня к вам просьба.

Он остановился на последней ступеньке, его светлые глаза бесстрастно изучали её.

– Для точной датировки пигментов и техники письма мне необходимо изучить семейные архивы. Записи о расходах, контракты с художниками, личные письма того периода… всё, что может пролить свет на историю создания фресок. Без этого моя работа будет… неполной.

Она намеренно выбрала такую формулировку. Она не просила разрешения раскрыть тайну. Она просила помощи в выполнении *его* же заказа, апеллируя к его перфекционизму, который должен был быть у человека, так ревностно охраняющего своё наследие.

Тьягу молчал несколько долгих секунд, взвешивая её слова. Лара видела, как в его глазах идёт борьба. Он не доверял ей. Но её логика была безупречна с профессиональной точки зрения.

– Архивы в беспорядке, – наконец произнёс он. – Многое утеряно.

– Я готова потратить на это своё время. Я буду очень осторожна. Это часть моей работы.

Он снова замолчал, а затем едва заметно кивнул.

– Хорошо. Я покажу вам, где искать. Но я буду присутствовать. Чтобы… помочь вам со старым португальским.

Лара едва сдержала торжествующую улыбку. Это было больше, чем она ожидала. Он не просто дал разрешение. Он согласился быть рядом.

Они снова вошли в библиотеку. Но на этот раз атмосфера была другой. Это было уже не тайное вторжение, а почти законное исследование. Тьягу провёл её к дальним стеллажам, которые она не осмелилась трогать в прошлый раз. Там, в больших кожаных папках и деревянных ящиках, хранились разрозненные бумаги семьи де Алмейда за последние триста лет.

Их совместная работа началась.

Это было странно и почти нереально. Они сидели за огромным столом, друг напротив друга, разделённые стопками пожелтевших документов. Воздух был наполнен шелестом пергамента и тихим, почти музыкальным голосом Тьягу, когда он переводил для неё особенно сложные пассажи. Он держался отстранённо, его тон был сугубо деловым, но Лара чувствовала, как невидимая стена между ними медленно, миллиметр за миллиметром, даёт трещины.

Она наблюдала за ним исподтишка. За его длинными, аристократическими пальцами, осторожно переворачивающими хрупкие листы. За тем, как он хмурился, разбирая выцветшие чернила. За тем, как иногда в его глазах появлялась тень эмоции, когда он натыкался на строки, написанные кем-то из его давно умерших предков. В эти моменты он переставал быть «Сумеречным Светом», мифическим существом из деревенских легенд, и становился просто последним представителем древнего рода, вынужденным в одиночку нести груз его истории .

Они перебирали счета за вино, контракты на поставку шёлка, купчие на землю. Ничего о фресках. Ничего о Гильдии Вечных. Лара почти начала думать, что её затея провалилась, как вдруг Тьягу замер, держа в руках тонкое письмо, исписанное элегантным женским почерком.

– Что там? – спросила Лара.

– Письмо моей пра-пра-прабабушки Инес её сестре, – тихо сказал он. – Она пишет о своём муже, Вашку. О том, как он изменился после возвращения из плавания. «Он вернулся не один, – читает Тьягу, медленно переводя, – он принёс в наш дом тень. Она следует за ним повсюду, и от неё веет холодом Атлантики и горечью утраты. Он больше не смеётся. А по ночам мне кажется, что я слышу, как плачут стены нашей галереи…».

Тьягу оборвал чтение. В библиотеке повисла такая тишина, что Лара слышала, как бьётся её собственное сердце. «Плачут стены галереи». Эта фраза, написанная двести лет назад, была точным описанием того, что она сама слышала несколько ночей назад .

– Покажите, – попросила она, протянув руку.

Он на мгновение заколебался, но потом передал ей письмо. Лара посмотрела на выцветшие строки. Она почти не знала португальского, но смогла разобрать имя «Вашку» и фразу «as paredes da nossa galeria choram».

Она подняла на него взгляд. В его глазах она впервые увидела не пустоту и не печаль, а страх. Не за себя. За неё.

– Хватит на сегодня, – его голос стал резким, почти грубым. Он встал из-за стола. – Вы хотели найти упоминания о фреске. Вот оно. Считайте, что вы выполнили свою работу.

– Но это же ничего не объясняет! – возразила Лара. – Кто такой Вашку? Что за тень он принёс?

– Это вас не касается! – он почти сорвался на крик, но тут же взял себя в руки. – Я просил вас не лезть в это. Я вас предупреждал.

Он подошёл к окну и встал к ней спиной, глядя во двор, где уже сгущались вечерние тени.

– Я не могу заставить вас уехать, мисс Вэнс. Но я прошу вас остановиться. Ради всего святого, просто делайте свою работу. Замажьте эти трещины и уезжайте.

В его голосе было столько отчаяния, что у Лары сжалось сердце. Она встала и подошла к нему. Она не знала, что делает, она просто подчинилась порыву. Она осторожно коснулась его руки.

– Тьягу….

Его кожа под её пальцами была холодной, как мрамор. Он вздрогнул от её прикосновения, словно от удара. Резко отдёрнув руку, он обернулся. Его лицо было искажено эмоцией, которую она не могла понять – смесью ужаса, гнева и чего-то ещё… чего-то похожего на тоску по человеческому теплу, которого он был лишён.

– Не. Смейте. Так. Делать, – процедил он сквозь зубы.

И он вышел из библиотеки, оставив её одну посреди бумажных призраков и невысказанных тайн. Лара смотрела ему вслед, и её рука, которой она коснулась его, горела от ледяного холода. Она нарушила главное правило. Она прикоснулась к нему. И теперь игра перешла на новый, куда более опасный уровень.

Глава 9. Когда дом кричит.

Ледяное «Не смейте!» отпечаталось в её сознании, как клеймо. Лара вернулась в свою комнату, и её рука, коснувшаяся Тьягу, всё ещё горела неестественным холодом. Она снова и снова прокручивала в голове этот момент. Его реакция была не просто гневом. Это был панический ужас, инстинктивное отторжение, словно от прикосновения к раскалённому металлу. Она нарушила не просто его личное пространство. Она коснулась его проклятия . И этот холод, который она ощутила, был не температурой его кожи. Это была температура его одиночества.

Она не видела Тьягу весь следующий день. Он исчез. Дом погрузился в ещё более глубокое, гнетущее молчание. Даже беззвучная Элвира, казалось, стала ещё более незаметной. Лара пыталась работать в галерее, но не могла сосредоточиться. Каждое прикосновение к холодной стене теперь отдавалось фантомным воспоминанием о ледяной коже Тьягу. Она чувствовала себя нарушительницей, осквернившей что-то древнее и хрупкое.

К вечеру атмосфера в поместье начала меняться. Воздух стал тяжёлым, неподвижным. Свет, проникавший в окна, приобрёл больной, желтоватый оттенок. С Атлантики надвигалась гроза. Это не был обычный летний ливень. Это был медленный, неотвратимый шторм, который, казалось, собирал всю печаль и тоску этого побережья, чтобы обрушить её на Квинту-даш-Лагримаш .

Первые порывы ветра ударили по стенам, и дом застонал, как живое существо. Старые оконные рамы задребезжали. В длинных коридорах завыли сквозняки, которые теперь не казались Ларе безобидными. Они звучали как плач десятков неупокоенных душ.

Когда стемнело, начался дождь. Он не стучал по крыше – он хлестал, он бичевал её с яростью, словно пытаясь пробиться внутрь. Лара сидела в своей комнате, пытаясь читать, но строчки плясали перед глазами. С каждым ударом грома где-то в доме раздавались ответные звуки: хлопали двери, со стен с тихим стуком падали картины, в камине завывал ветер.

Внезапно в комнате погас свет.

Лара вскрикнула от неожиданности. Она осталась в полной, абсолютной темноте, нарушаемой лишь вспышками молний, которые на долю секунды вырывали из мрака искажённые силуэты мебели. Её сердце бешено колотилось. Она нащупала телефон, включила фонарик. Тонкий луч выхватил из темноты угол комнаты. Всё было на месте. Но ощущение чужого присутствия было почти невыносимым.

И тогда она услышала это.

Из галереи, которая находилась в том же крыле, донёсся звук. Это был не шёпот и не плач. Это был крик. Протяжный, полный нечеловеческой муки женский крик, который, казалось, исходил от самих стен. Он пронзил шум бури, заставив кровь застыть в жилах. Лара зажала уши, но крик звучал не снаружи. Он звучал прямо у неё в голове.