Дмитрий Вектор – Эхо Синтры (страница 5)

Последняя фраза была явным намёком. Он знал, что она продолжает копать.

– Почему вы выбрали именно эту профессию? – вдруг спросил он, сменив тему. Вопрос был настолько неожиданным и личным, что Лара растерялась.

– Мне нравится… давать прошлому голос, – ответила она после паузы. – Вещи, картины, фрески… они не могут говорить, но они помнят. Моя работа – помочь им рассказать свою историю.

Тьягу надолго замолчал, медленно вращая в руке бокал с тёмно-красным вином.

– Не все истории стоит рассказывать, – наконец произнёс он, глядя не на неё, а на тёмное окно, в котором отражалась одинокая свеча. – Некоторые лучше похоронить вместе с теми, кто их пережил.

После ужина Лара поднялась в свою комнату, но о сне не могло быть и речи. Голова гудела от мыслей. «Скрыть то, что не должны видеть другие». Что же такого изображено на оригинальной фреске, что её пришлось так грубо и поспешно замазывать? И почему Тьягу так отчаянно защищает эту тайну?

Её тянуло обратно в галерею. Непреодолимо. Словно стена звала её.

Дождавшись, когда весь дом погрузится в глубокую ночную тишину, она выскользнула из комнаты. Босиком, чтобы не производить ни звука, она прокралась по тёмному коридору. Портреты предков Тьягу следили за ней из своих рам пустыми глазницами. Каждый скрип половицы, которого днём она не замечала, теперь отдавался в тишине гулким эхом. Но дом молчал. Он словно затаил дыхание, наблюдая за ней.

Дверь в галерею была не заперта. Лара замерла на пороге. В помещении было темно, лишь бледный лунный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на полу призрачные узоры. И было очень холодно. Гораздо холоднее, чем днём. Холод был живым, он исходил от стены с фреской, концентрируясь вокруг центральной сцены.

Лара медленно подошла к лесам. Она не стала включать свет. Она хотела услышать тишину. И она услышала. Тот самый тихий, скорбный шёпот, который теперь казался отчётливее. Это был не ветер. Это был звук бесплотного плача, который рождался где-то в толще стены.

Подчиняясь внезапному порыву, она поднялась на леса и протянула руку к лицу скорбящей женщины. Её пальцы коснулись холодной, как лёд, штукатурки.

И в этот момент мир исчез.

Это не было видением. Это было ощущение. Её накрыла волна чужой эмоции – невыносимой, всепоглощающей тоски. Это было отчаяние такой силы, что у неё перехватило дыхание, а к глазам подступили слёзы – не её слёзы. Она почувствовала на губах солёный привкус океанского бриза, услышала далёкий крик чаек и скрип корабельных снастей. Перед её внутренним взором на долю секунды мелькнул образ – не картина, а скорее отпечаток на сетчатке: рука в кружевном манжете, лежащая на борту корабля, и тот самый узел бесконечности на запястье. А потом всё исчезло.

Лара резко отдёрнула руку, словно от удара током. Она тяжело дышала, вцепившись в перила лесов, чтобы не упасть. Её сердце бешено колотилось.

Это была она. Девушка с фрески. Она ждала своего возлюбленного, который уплывал на корабле. И это не было расставание. Это была потеря. Окончательная и бесповоротная. Эмоциональный отпечаток этого момента был настолько силён, что Гильдия Вечных запечатала его в красках, и он продолжал звучать эхом сквозь века.

Лара спустилась на пол, её ноги дрожали. Теперь она понимала, от чего предостерегал её Тьягу. Это было опасно. Погружаться в чужую боль такой силы можно было, только рискуя потерять себя.

Но страха не было. Был только азарт исследователя, стоящего на пороге великого открытия.

Глава 7. Хранительница печали.

Пережитое ночью у фрески оставило на душе Лары холодный, фантомный отпечаток. Это было похоже на эмоциональное похмелье. Весь следующий день она провела за рутинной работой, сознательно избегая центральной части галереи. Она занималась расчисткой менее значимых фрагментов, каталогизировала повреждения, делала замеры, но её мысли были далеко. Чужое горе, впитанное кожей, отзывалось в ней тихой, ноющей болью. Дом больше не был просто старым зданием с привидениями. Он был раненым существом, и фреска была его кровоточащей раной .

К вечеру чувство изоляции стало невыносимым. Ей снова нужно было увидеть живых людей, услышать обычные разговоры, выпить кофе в месте, где стены не плачут. Она снова отпросилась в город, на этот раз под предлогом, что ей нужны специальные архивные перчатки, которые она забыла заказать.

Синтра встретила её ласковым вечерним солнцем и гомоном туристов . Лара нашла небольшое кафе на одной из центральных площадей и заказала кофе и традиционное пирожное *pastel de nata*. Сидя за столиком на улице, она наблюдала за людьми, пытаясь впитать в себя эту беззаботную, курортную атмосферу. Это почти получилось. Почти.

– Вы, должно быть, та самая реставраторша, что поселилась в Квинте-даш-Лагримаш.

Лара подняла голову. Перед её столиком стояла женщина лет тридцати, и от неё веяло такой жизненной силой, что она казалась неуместной на фоне общей меланхолии города. Длинные тёмные волосы были заплетены в небрежную косу, смуглая кожа светилась здоровьем, а в больших карих глазах плясали насмешливые искорки. Она была одета просто – в джинсы и яркую блузку, – но держалась с врождённой грацией и уверенностью хозяйки этого города.

– Я Катарина, – продолжила незнакомка, ослепительно улыбнувшись. Улыбка, однако, не коснулась её глаз. – Можно?

Не дожидаясь ответа, она опустилась на стул напротив.

– Простите мою бестактность. В нашем городке все друг друга знают. А приезд кого-то в поместье Алмейда – это целое событие.

Лара почувствовала внутреннее напряжение.

– Элара Вэнс, – представилась она. – Можно просто Лара.

– Лара, – медленно повторила Катарина, словно пробуя имя на вкус. – Красивое имя. Иностранное. Мы с Тьягу выросли вместе. Наши поместья соседствуют. Я, можно сказать, единственный человек, которого он ещё терпит рядом с собой.

Последняя фраза была произнесена с лёгкой, почти небрежной гордостью, которая не оставляла сомнений в её смысле: «Я – своя, ты – чужая» .

– Как вам работается? – продолжила Катарина, её взгляд стал внимательным, изучающим. – Дом не слишком давит на вас? У него тяжёлый характер.

– Работа интересная. Очень сложная, – уклончиво ответила Лара.

– О, я не сомневаюсь, – усмехнулась Катарина. – Это место… оно хранит слишком много печали. Не каждый может это выдержать. Особенно такие, как Тьягу. Он несёт на себе всю тяжесть этого наследия.

Она говорила о Тьягу с какой-то странной смесью жалости и собственничества, как говорят о больном, но гениальном родственнике, которого нужно оберегать от внешнего мира.

– За последние годы у него было много… гостей, – Катарина сделала многозначительную паузу, размешивая сахар в своей чашке. – Художники, историки, даже один поэт. Они все приезжали с горящими глазами. Думали, что смогут разгадать тайну поместья. Спасти его. Или спасти Тьягу.

Она подняла на Лару свой острый взгляд.

– И знаете, что потом? Они все уезжали. С разбитым сердцем или расшатанными нервами. Потому что этому дому не нужно спасение. Ему нужен покой. И Тьягу тоже. Он не создан для этого мира, для… чужаков.

Слово «чужаки» прозвучало как пощёчина. Теперь всё стало на свои места. Это была не дружеская беседа. Это было предупреждение. Вежливое, облечённое в форму заботы, но от этого не менее жёсткое.

– Понимаете, – Катарина наклонилась к ней, её голос стал тише, почти доверительным, – он может показаться сильным, но на самом деле он очень хрупкий. Как старинный фарфор. Ему нужна тишина и люди, которые знают его историю. Которые принадлежат этой земле. Любой громкий звук, любое неосторожное прикосновение извне может разбить его на тысячу осколков. Надеюсь, вы будете осторожны.

Она встала так же внезапно, как и села.

– Было приятно познакомиться, Лара, – она снова улыбнулась своей ослепительной, но холодной улыбкой. – Если что-то понадобится в городе, обращайтесь. Я здесь своя.

И она ушла, оставив за собой тонкий шлейф дорогих духов и ощущение холодной ярости. Лара смотрела ей вслед, и вкус кофе во рту вдруг стал горьким.

Катарина была не просто ревнивой подругой детства. Она была хранительницей. Хранительницей печали Тьягу, его тюрьмы. Она была частью той системы, которая веками держала его в заточении, убеждая его самого и всех вокруг, что так и должно быть. Она оберегала не его, а статус-кво.

Лара медленно шла обратно к поместью, и вечерний туман, сползавший с гор, больше не казался ей сказочным. Он был похож на стены тюремной камеры. Теперь она поняла, что её враг – не только древнее проклятие и шёпот стен. Её врагом была и эта красивая, уверенная в себе женщина, которая считала Тьягу своей собственностью.

Когда она подошла к воротам, она увидела его. Тьягу стоял в саду у старого, замшелого фонтана и смотрел на увядающие розы. Он был так неподвижен, что в сгущающихся сумерках его можно было принять за одну из статуй. И в его фигуре было столько одиночества, что у Лары болезненно сжалось сердце.

«Он хрупкий», – прозвучали в её голове слова Катарины.

Лара посмотрела на него, на его идеальный, холодный профиль, и подумала, что Катарина ошибается. Он не был хрупким. Он был закован в лёд. И она, Элара Вэнс, чужачка из другого мира, только что решила, что растопит этот лёд. Или погибнет, пытаясь.