Дмитрий Вартанов – Шёпот лукавого (страница 2)
И ещё Татьянка заметила, что её крепкий, жилистый мужичок стал сутулиться, и с каждым божьим днём всё более и более. Стоит и ходит, будто на нём ноша, какая тяжёлая, будто к земле пригибает. Она в итоге не выдержала, так и сказала:
– Лёшенька, ты в последнее время стал шибко сутулиться – будто у тебя на спине, плечах мешок с мукой с полцентнера. Болит что ль спинушка. Давай к доктору…
Лёшка тогда отмахнулся от любимой жёнушки – отродясь по врачам не хаживал.
– Не, Танюх, не пойду. Само пройдёт. Видать, немного продуло, вот и клонит…
Однако, оказалось всё не так просто. Спину с каждым днём прихватывало всё более. Причём не сказать, что она болела. Скорее на неё что-то давило, будто и впрямь мешок с мукой за плечами был. И каждый день, а точнее к ночи, этот мешок на чуточку тяжелел, словно кто-то незримый подсыпал в него сто граммулек муки, ржаной аль пшеничной, чёрт его знает…
Глава вторая
Итак, декабрьский вечер постепенно обложил со всех сторон бесснежное городское кладбище своим ворсистым, колючим одеялом. Снежное покрывало зимы запаздывало, где-то застряв, и ещё не дошло до городка. Филин Фома радостно и громко угукнул и, сорвавшись с ветки старого дуба, нырнул в могильный орнамент – наступило время охоты на полёвок и прочую живность.
– Время ужина, Фома. Хорошей охоты, брат. Пойду и я перекушу кашки гречневой с тефтельками от Танюхи, – Фомич хотел было потянуться и расправить спину, да та горемычная не расправилась, мешок с картофаном иль ещё с чем так и лежал на горбу. Сторож крякнул и, не разгибаясь, вошёл в сторожку. Неожиданно обрубился свет…
Так здесь частенько бывало. Электролинии, старенькие, изношенные. Власти давно махнули рукой на это древнее кладбище. Новое-то, что на другом конце города, благоустроили – для себя, родимых. Там всё в граните и мраморе, аллеи, освещённые да широченные, – чтоб гробы не таскать, а на катафалке и иномарках въезжать и разъезжать по территории. Там и пруд с лебедями забамбахали – идея мэра. А на входе магазин установили, причём не только с гробами и венками, но и с выпивкой, и закусью. Даже мангал прицепили, ну чтоб «шашлычок под конъячок – вкусно очень», как в известной песне, и назвали: «Пикник на кладбище».
Ну да чёрт с ними, с богатеями этими, с их прудами и шашлыками. Фомич махнул с досады рукой и включил светильник на батарейках, благо, недавно новые поставил. Этот светильник в форме свечи, правда, был тускловат, но ужин при свече, оно и не плохо. Этакий кладбищенский ужин при свечах – чем не романтика, чем не пикник на погосте?
Сел, значит, романтичный Алексей Фомич за свой «пикник» и нехитрую, но вкусную трапезу от любимой Танюшки и только хотел приступить к ней, как дверь в сторожку распахнулась. На пороге стоял лохматый, как всегда, извазюканный в земле, Терёшка. Он, едва шагнув в комнату, резко остановился и… превратился в «каменного гостя»… Вот только Фомич вряд ли потянул бы на роль Дон Жуана – красавчик, но фактура всё ж не та, по бабам не ходок, да и Танюху свою бездонно любил…
Итак, «истукан» Терёха, по паспорту Терентий Арнольдович Поддубный – худющий, долговязый, рыжий парень, двадцати семи лет от роду, дурачок от рождения, однако, добрый и вменяемый, и что немаловажно, покладистый и работящий. Здесь он работал могильщиком, естественно, не официально, за небольшую копейку, трёх разовые харчи и ночёвку в рядом стоящей небольшой будке. Он был абсолютным сиротой-«отказником», родившимся недоношенным, сереньким и тщедушным. Потому в роддоме придумали и дали ему богатырские отчество и фамилию. До совершеннолетия паренёк жил в интернате. Потом его признали дееспособным, и государство, как сироте, выдало сертификат на жильё. Но вот оказия, ушлые риэлторы взяли в оборот чистого, наивного паренька и технично, в два счёта облапошили беззащитного сиротинушку, оставив его без сертификата и без квартиры. Государство, в лице местных чиновников из соцзащиты и опеки, ничего не прознало или сделало вид, что ничего не видит и не ведает. Так сирота остался на улице и пополнил армию бомжей, хорошо хоть документы, удостоверяющие личность, остались при нём. Ни для кого нет секрет, что такой квартирный кидок, обычное дело нынче. Ушлых, вороватых чертей и шайтанов во все времена хватало и сейчас хватает. Куда ж им деться, куда податься? Ведь тоже кушать хотят, окаянные…
Терёше повезло. Директор кладбища, старый осетин Магомед, добрый и великодушный, как все крупные, двухметровые великаны, лет семь назад увидел рыжего кощеюшку, ищущего пропитание на свалке, и, пожалев доходягу, взял в свой кладбищенский штат, как уже было сказано, неофициально. Терёшка помогал копать могилы, следить за порядком и чистотой. Паренька не обижали, даже любили за его наивность, детскую непосредственность и чистоту в помыслах и поступках. Он каждый вечер заходил к сторожам, те поили его чаем, угощали сушками и играли с ним в шашки и нарды. И надо заметить, Поддубный рубился достойно и знатно, особенно в нарды. Он, как по заказу, выбрасывал шестёрочные дупли и расшлёпывал шашки по лузам быстро и неуловимо, сразу обеими руками, но никогда никого не объегоривал.
– Здорово, Арнольдыч, – Алексей пододвинул вторую кружку и налил из термоса для гостя чай. – Проходь, будь, как дома. Сейчас чайку бахнем, я перехвачу и в нардишки…
– Вечер до… – Терентий осёкся на полуслове и, вытаращив свои большущие голубые глаза, попятился назад.
– Ты чё, Терёша? Аль чёрта увидал? – хохотнул Лёха.
Могильщик отступил, упёрся в дверной косяк и, выставив указательный палец куда-то за плечо сидящего сторожа, дрожащим полушёпотом выдавил:
– Д-да… чёрт…
Алексей отхлебнул чай, отрезал ломоть ржаного хлеба и шутливо хмыкнул:
– Где? На плече у меня?
– Да… нет…
– В смысле, да-нет?!
– Он с рогами, у тебя за спиной… точнее, на спине… ногами и лапами тебя обхватил… на меня из-за плеча твоего смотрит и скалится… чёрт… самый настоящий, чёрный и рогатый… и ещё пятак у него… А-а-а-а-а!!!
С этим криком «а-а-а-а-а» Терёха, чуть не выломав входную дверь, ломанулся из сторожки и, очертя голову, бросился прочь, в сторону ближайших могил, которые с головой и крестами уже накрыла ночная тьма.
– Тьфу ты, дурак рыжий! – в сердцах бросил сторож и попытался подняться, чтобы прикрыть за очумелым рыжим дверь.
Это ему с трудом удалось, но в этот момент Фомич неожиданно почувствовал резкие удушающие объятия чего-то жёсткого и одновременно мохнатого. И бёдра его словно сковали какие-то тугие оковы. И увидел человек, как чьи-то чёрные крюковатые, цепкие лапы обхватили его шею и вдавились в грудь острыми когтями, а на животе переплелись лохматые ноги с копытами. Слева из-за плеча пахнуло зловонным смрадом. Чернющая, огроменная рожа беса, с двигающимся пятаком и горящими, словно угли, маленькими глазками, выглянув из-за плеча, вперилась своим демоническим взглядом в лицо бедного, ошалевшего бывшего прапорщика. Алексей сделал шаг и упал, больно ударившись об пол виском. Вновь попытался встать… Удалось. Попробовал расцепить крепкие объятия нечисти. Куда там! Чёрт прилип, как клещ. Лапы его были жёсткими, аки дерево. Ударить локтём в бесовские рёбра… Словно об бетонную стену. Кулаком в рыло… Увёртливый и скользкий, будто озёрный угрь… Попробовал укусить за лапу – ворс и сухое дерево…
Лёха стал задыхаться и уже из последних сил, почти теряя сознания, со всего маха, со всей дури опрокинулся на спину. И потерял сознание…
***
– Очнулся ваш сторож, – девушка в медицинском колпаке и синей форме «скорой» держала ватку с нашатырём у его носа, а другой рукой обнимала за шею, приподняв голову очнувшегося.
Алексей сморщился и отодвинул руку с ватой.
– Как себя чувствуете?
– Как мужчина, который попал в объятия красивой девушки, – попытался шуткануть Леша.
Очевидно, что наступило утро. Лучи восходящего солнца скромно, но пытливо заглядывали в оконце сторожки. Рядом со склонившейся медсестрой горой возвышался директор кладбища Магомед, дворничиха Алевтина и пара рабочих.
– Фомич, дорогой, что случилось, брат? – пробасил Саламыч.
Отца Магомеда звали Салам, а потому и в шутку, и в серьёз самого Магомеда звали Салам Саламыч – тем самым так здоровались и одновременно обращались к доброму, великодушному «главарю» местного «покойного» мира. Саламыч на это не обижался и протяжно отвечал: «Мир и вам, доходяги, покойтесь с миром, коль здесь обитаете». Сам же Фомич обращался к осетину просто – Мага. Мага тоже был из военных, так же, как и Лёха, повоевал, участвуя в чеченской кампании, но ещё и прошёл дорогами Афгана. А потому относился к Алексею по-братски, военное братство столь же крепко, как и кровное.
– Нормально я… – Лёша медленно сел, ему помогли встать.
– Что у вас болит? – сестра проводила его до табурета, усадила.
– Здесь, – он потёр у брови и потрогал затылок. – И здесь гудит…
– Да, у вас здесь шишка, надо лёд приложить, – сестра протёрла у брови холодной, влажной марлей. – Вы, наверное, сначала ударились виском обо что-то, или вас ударили… А потом упали на пол затылком… Надо в полицию позвонить. Вдруг на вас напали…
– Не надо никакой полиции… На меня никто не нападал… Я споткнулся просто о табуретку. Вчера вечером свет обрубился, темно было, как на кладбище.