Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 49)
Как рост ВВП, так и рост реальных доходов имели место в нулевые годы. Соответственно, имела место практически безоговорочная поддержка власти. Как видим, в этой поддержке не было ничего мистического и ничего такого, что можно было бы трактовать как иррациональную склонность российского общества к рабству, диктатуре и азиатчине. Иррациональные страхи и фобии поразили многих людей, но они не вылезли из нашей вековой культуры, а сформировались в пореформенное время на вполне рациональной основе той государственной политики, которая определялась спецификой российского исторического пути.
Альтернатива девятая. История с географией
Чем глубже мы погружаемся в колодец нашего прошлого, тем большее влияние на развитие начинает оказывать география. До сих пор при рассмотрении альтернатив мы обращали внимание на разного рода исторические обстоятельства. Теперь же стоит обратить внимание на географическое устройство. Окажись оно несколько иным — многое в нашей давней истории сложилось бы иначе.
Будь, скажем, на месте Уральского хребта какое-нибудь узкое море (как в популярном сериале «Игра престолов»), волны набегов с востока не могли бы достичь Европы. Русские земли избежали бы татаро-монгольского ига, русские города не подвергались бы многолетнему разорению, хозяйственное развитие наших земель способствовало бы формированию богатого бюргерства, и тогда, возможно, оказалось бы больше общего между развитием Западной и Восточной Европы.
Конечно, такая альтернатива представляется сказочной. Мы можем рассуждать о том, что вместо государя Петра Алексеевича при наличии хорошего здоровья мог долго править государь Федор Алексеевич, или о том, что Александр III — так называемый царь-миротворец — мог бы каким-то образом уклониться от мировой войны, доживи он до 1914 года, но мы не можем рассуждать о формировании морей на месте гор. Я об этом пишу в данном очерке, поскольку мы рассматриваем альтернативы не для формирования альтернативной истории, а для лучшего понимания истории реальной. В данном случае хотелось бы обратить внимание на то, что русские земли в давние времена не были обречены на отставание по культурным или институциональным причинам. А вот географические причины оказались значимы. То есть в ситуации, когда география перестает влиять (а в XXI веке ее значение существенно меньше, чем в XIII), культура и институты вряд ли станут фатальным препятствием для развития. Культура у нас вполне приемлемая, а институты вполне поддаются реформированию.
Взглянув на экономическое развитие разных европейских регионов в Средние века, мы вновь увидим, сколь сильно влияла география на хозяйственные связи и как местоположение русских земель определяло события, происходившие в жизни наших далеких предков.
Средиземноморская торговля была наиболее удобным способом поставок азиатских пряностей на европейские рынки. В те века, когда не имелось ни шоссейных, ни железных дорог, да и вообще дороги, пригодные хотя бы для запряженных лошадьми повозок, часто отсутствовали, морские коммуникации представляли собой оптимальный вариант транспортировки грузов. Именно поэтому, как мы уже отмечали, средиземноморские порты (Венеция и Генуя), занимавшиеся левантийской торговлей, оказались в числе крупнейших и самых развитых городов Средних веков.
Позиции русских земель с этой точки зрения были гораздо хуже. Они активно участвовали в так называемой торговле «из варяг в греки», что способствовало укреплению некоторых городов (особенно Киева и Новгорода). В каком-то смысле картина была похожа на западноевропейскую: морские коммуникации сочетаются с речными, и так купцы проникают в отдаленные регионы. Но здесь возникала новая географическая проблема. Путь от греков шел именно к варягам, а не в те наиболее густонаселенные регионы Европы, где имелся широкий спрос на левантийские товары. Рядом с Венецией находились альпийские перевалы, из-за которых прибывали немецкие купцы, приобретавшие у венецианцев пряности и перепродававшие их в заальпийских регионах, пользуясь удобными речными путями по Рейну и Инну. Представить себе столь же успешную торговлю через Киев невозможно. Ни русские земли, ни скандинавские не представляли собой, в отличие от немецких и французских, крупного платежеспособного рынка, а передвигаться по огромной слабозаселенной сухопутной территории было сложно, несмотря на значение таких рек, как Днепр и Волхов. Торговать левантийскими товарами через Киев с германскими княжествами вообще не имело смысла. Поэтому значение пути «из варяг в греки» никогда не было столь велико, как значение средиземноморских путей. Ну а когда случилось татаро-монгольское нашествие, разоренные русские земли вообще перестали рассматриваться как место, благоприятное для торговли.
При этом новгородско-псковская торговля пушниной и воском сохранялась, поскольку северо-запад русских земель нашествие не затронуло. Однако это уже была не транзитная торговля, связывавшая регионы Восточной Европы, но лишь торговля с немецкой Ганзой. Русские города представляли собой одну из конечных точек движения немецких купцов по Балтике и Северному морю. А это означало превращение Новгорода и Пскова в крупные региональные торговые центры, увы, несопоставимые с такими имевшими общеевропейское значение центрами, как Венеция, Генуя, Брюгге, Антверпен, Кельн, Любек, Гамбург, Бремен.
Если бы по каким-то причинам балтийская торговля мехами и воском имела для Европы такое же значение, как средиземноморская торговля пряностями, масштабы Новгорода и Пскова заметно возросли бы, а Любек, возможно, стал в торговом отношении северной Венецией. Но этого, естественно, не случилось.
Миф девятый. Об ордынском влиянии
Русских интеллектуалов на протяжении многих лет волнуют причины отечественного самодержавия, авторитаризма, тоталитаризма. При этом для значительной части интеллигенции неприемлемо сопоставление этих печальных черт нашей истории с важнейшими характеристиками истории других европейских стран. Запад у нас порой мифологизируется и предстает в «белых одеждах» как правовая цивилизация, в которой любые ужасы — от инквизиции и охоты на ведьм до фашизма и нацизма — являются не более чем случайным отклонением от правильной магистральной линии. При таких весьма вольных интерпретациях истории возникает вопрос о причинах российских бед. И тут подворачивается удачный «виновник» — Орда, «жуткий восточный монстр», который навязал нам свое двухсотлетнее иго и, как полагают сторонники «ордынской теории», оставил в наследство деспотическую политическую систему, не преодоленную по сей день.
На самом деле прямого ордынского влияния на наши нынешние институты не существует. Опосредованное имеет место, и мы это видели в материалах предыдущих глав. Известно, что в любой ситуации существует серьезная зависимость от исторического пути, что нигде никогда история не пишется с чистого листа, а потому двести с лишним лет зависимости от Орды не могли пройти бесследно. Однако не стоит списывать на нее все, что нам не нравится в жизни России, и одновременно все, что нравится, приписывать влиянию Запада. Картина российской реальности значительно сложнее.
Основное влияние на нас оказывали европейские страны, поскольку мы с ними сосуществовали столетиями: торговали, воевали, перенимали хороший и плохой опыт в ходе путешествий по Европе и чтения европейских книг. Именно из Европы пришли к нам в определенный момент рыночное хозяйство, технический прогресс, гуманистические идеи. Но в то же время оттуда пришли абсолютистские режимы, огромные армии с мощными средствами разрушения и марксизм с его революционной идеологией. Во всех этих случаях Орда ни при чем. Хоть Сталина и называли порой Чингисханом с телефоном, его методы управления отличались от ордынских не только использованием новейших средств связи. Происхождение сталинского режима, его конкретное устройство, организация массовых репрессий, создание «шарашек» и экономическое наследие не имеют ничего общего с деспотической практикой далекого XIII столетия. Если Иван Грозный должен был реагировать на геополитические реалии своей эпохи и потому от влияния Орды совсем избавиться не мог, то Сталин реагировал на вызовы XX века и использовал опыт политиков своего времени, а вовсе не Чингисхана.
Орда на наш исторический путь повлияла самим фактом своего существования. Московское государство создавало сильную армию в первую очередь для боевых действий на «восточном фронте», для противостояния (превратившегося в Стояние) на Угре, для взятия Казани и Астрахани, а позднее — для отражения набегов крымских татар. Все это — исторические реалии, позволяющие понять, в частности, почему даже самым миролюбивым государям нельзя было быть пацифистами. Но характер построения армии Московского государства не имел ничего общего с ордынским. Как мы видели, наше войско строилось на поместном принципе, на предоставлении воинам земли и крепостных крестьян в обмен на несение государевой службы. Московская армия походила во многом на турецкую армию тимариотов и польское посполитое рушенье, где также служба осуществлялась за право кормиться с земли или с расположенных на ней городков. При этом ни турки, ни поляки не имели серьезной исторической связи с Ордой и не могли свои институты формировать исходя из зависимости от нее. Общность московской, турецкой и польской практик военного строительства при полном отличии их от ордынской практики наглядно демонстрирует нам, что Россия не формировалась как новая Орда.