Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 48)
Проще всего было брать налоги в крупном городе с осуществлявшихся там торговых сделок. Коммерческая деятельность велась на небольшом и вполне удобном для контроля пространстве. Городские власти в основном имели представление о том, что происходит у них непосредственно под боком. Если государство на заседаниях парламентов, штатов, сеймов, ландтагов или соборов договаривалось с городами о финансовой поддержке своей деятельности, налоги собирались и поступали в казну. Налогообложение могло быть порой чересчур жестким и несправедливым, но худо-бедно оно осуществлялось.
Еще удобнее было брать питейные налоги с кабаков. В этом случае концентрация налогоплательщиков оказывалась даже выше, чем при торговле разнообразными товарами на городской площади или в каких-нибудь суконных рядах. Все питейные заведения можно было взять на учет. Конечно, государству не удавалось полностью пресечь нелегальное самогоноварение и ликвидировать подпольные распивочные заведения, но все же гулящий народ в достаточном количестве посещал те кабаки, с которых брали налоги. Это делали как сами горожане, так и сельские жители, приезжавшие в города для продажи продукции. Если на селе сборщики налогов должны были разыскивать деньги населения, то в городские питейные заведения деньги сами «являлись» для учета и изъятия.
Наконец, наиболее узким и удобным для налогообложения местом были таможни. Конечно, и в этом случае невозможно было взять все на государственный учет. Контрабанда существовала. Но если пошлины были умеренными, то в условиях плохих или вообще отсутствующих дорог торговцам не было смысла обходить таможни. Они шли на своих судах от порта к порту, аккуратно уплачивая пошлины и компенсируя расходы высокими ценами на заморские диковинки.
Удобными для взимания городскими налогами были так называемые налоги косвенные, то есть те, которые берут не с человека, а с товара, со сделки. Платит их человек, но расчет суммы ведется на основе того, сколько он приобретает. Тот, кто покупает или выпивает больше, чем другой, больше и платит. Тот, кто покупает импорт, оплачивает косвенным образом и таможенную пошлину, которую импортер внес в казну при пересечении границы. В сельской местности (особенно в дальней, где торговля не велась и кабаков не имелось) нельзя было взимать косвенные налоги. Там государство могло брать лишь налоги прямые — с обрабатываемой крестьянином земли или с него самого — подушный, подомный, подымный (с числа труб, через которые выходит дым из печей, то есть фактически с большого размера дома, который одной печкой не протопишь). В небольших, плотно заселенных странах налогообложение в сельской местности — задача более сложная, чем в городах, но все же разрешимая. Однако в такой огромной стране, как Россия, где редкое население разбросано по дальним просторам, обложить крестьян налогами гораздо сложнее. Особенно в тех условиях, когда еще не сформировалась бюрократия, профессионально этим занимающаяся.
Для взимания налогов необходимо осуществить учет населения. Лучше всего — учет земли (кто сколько обрабатывает), но если это сложно сделать, то хотя бы учет деревень и числа их жителей. Для выполнения такой работы из Москвы в сельскую местность направляли специального писца. Направлять-то направляли, однако проконтролировать его работу не могли. Не пошлешь же вдогонку за каждым писцом ревизора, а вдогонку за ревизором еще и контролера, проверяющего честность осуществленной ревизии. Подобный контроль при отсутствии нормальной бюрократии даже в городах был чрезвычайно затруднен. При Петре Великом коррумпированный чиновник был обычным явлением. А уж в допетровские времена при Иванах Васильевичах или других государях ведение учета в дальних деревнях могло основываться лишь на сомнительной честности писцов. Те же, оказавшись вдали от начальства, подвергались различным соблазнам. Историки проследили, например, что одна и та же деревня могла исправно платить своему господину оброк в соответствии с оброчными ведомостями, но в книгах, в которых велся учет налогоплательщиков, могла вообще отсутствовать. Не отдельный плательщик или дом, а целая деревня! И не одна! Загадка подобной «двойной бухгалтерии» раскрывается просто, хотя мы при отсутствии исторических свидетельств должны для этого слегка напрячь воображение. Скорее всего, писца в той дальней местности, где «исчезла деревня», напоили, накормили, спать уложили в доме богатого господина, возможно, даже дали взятку. И он деревенек не заметил. А коли, несмотря на доброе с ним обращение, хотел все же вести дела по-честному, мог столкнуться и с прямыми угрозами. Местность дальняя, полиции не существует, человечек он маленький, беззащитный. Пропадет — никто даже не огорчится. Поэтому интересы местного хозяина для такого писца всегда важнее интересов направившего его государства. Вот и собирай прямые налоги в сельской местности при таком повороте дел!
Исторический путь России
Понятно, что далеко не всегда происходили подобные злоупотребления, а потому налоговые поступления из деревни все-таки пополняли казну. Но с городом иметь дело государству было намного проще. А значит, страны, в которых существовало много богатых, успешно функционирующих городов, легче собирали налоги и, в свою очередь, становились богатыми и успешно функционирующими. Но для государства такое функционирование означало не хозяйственную или тем более социальную активность, а способность формировать большую наемную армию и вести войны с соседями. Московия в число таких успешно функционирующих государств не попадала из-за слишком долгой эпохи разрушительных набегов и периферийного положения, ограничивавшего деловые контакты с ведущими европейскими центрами.
В таких условиях армию можно было сформировать только на поместной основе, раздавая землю дворянству и прикрепляя к ней крестьян для обеспечения нормальной жизни военнослужащих. Крепостное право надолго стало важнейшим институтом, обеспечивавшим функционирование армии. А в Петровскую эпоху, когда офицеры стали кормиться в основном с зарплаты, но не с поместья, крепостничество оказалось своеобразным «квазибюрократическим» институтом, обеспечивавшим сбор налогов, поставку рекрутов и общее поддержание порядка на селе. Система, которая при взгляде в прошлое из XXI века представляется нам дикой, страшной и деструктивной, вовсе не представлялась такой птенцам гнезда Петрова. Лишь с екатерининских времен рабство стало по-настоящему беспокоить европейски мыслящую часть общества, однако группы, заинтересованные в его сохранении, еще долго были в совокупности сильнее тех, кто желал свободы.
Однако укоренение крепостного права на Руси не могло стать ее вечной проблемой. В XIX веке быстрое промышленное развитие стран, опиравшихся на свободный труд, демонстрировало периферии (от Америки до России), что сохранение рабства и крепостничества создает проблемы как в моральном, так и в материальном плане. На этом фоне усиливались группы, заинтересованные в либерализации, и становились слабее откровенно консервативные группы интересов. Наконец, в ходе Великих реформ Александра II крепостное право было ликвидировано. Жизнь стала динамичной, быстро меняющейся. И в этих условиях начали формироваться новые консервативные группы, не заинтересованные по разным причинам в динамичном развитии России по капиталистическому сценарию. Кто-то в краткосрочном плане материально проигрывал от развития капитализма, а кто-то не принимал его по моральным соображениям, но, как бы то ни было, совокупные силы, настроенные на конструктивное развитие, оказались слабее сил деструктивных. Произошла революция. А вслед за ней на фоне фактически развалившегося и неспособного себя защитить государства случился Октябрьский переворот, приведший к власти сравнительно небольшую группу людей, настроенных на реализацию марксистской утопии. Утопический сценарий не был запрограммирован всем ходом развития нашего общества, однако события, про- исходившие на долгом историческом пути России, сильно ему способствовали.
Утопическое стремление к мировой пролетарской революции изолировало СССР на мировой арене и стимулировало советское руководство к осуществлению ускоренной милитаризации любой ценой. Благодаря этому советская экономика приобрела весьма специфическую структуру с таким доминированием военно-промышленного комплекса и других работавших лишь на государственный спрос производств, при котором любой сценарий возврата к рыночным механизмам лишал миллионы людей средств на благополучное существование. Прошлое вновь стало тормозить нормальное развитие нашего общества. Даже после кончины Сталина и отказа советских вождей от идеи мировой революции трудно было отказаться от хозяйственного сталинизма, направленного на милитаризацию страны.
В годы горбачевской перестройки реформаторы на переход к рынку не решились, но административные механизмы управления разрушили, что вынудило их в конечном счете печатать деньги, затыкая зияющие дыры в экономике. Но когда в «лихие девяностые» этот переход произошел, многие накопившиеся проблемы — от тех, которые были связаны со сталинской структурой экономики, до тех, что определялись горбачевской денежной эмиссией, — вылезли наружу. Масштаб встряски оказался столь силен, что постсоветское общество было совершенно шокировано переменами. Но, будучи не в силах разобраться в глубинных причинах происходящего, породило миф о шокотерапии, которую на самом деле российские реформаторы так и не провели. Пережитый обществом шок сформировал массовые настроения, благоприятные для поддержки любой власти, при которой начнется экономический подъем и возникнет рост реальных доходов населения.