Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 19)
Откуда советская власть могла взять ресурсы для индустриализации, а следовательно, для милитаризации экономики? Теоретически на этот вопрос могло существовать два ответа — правый и левый. Столкновение этих двух взглядов представляло собой, пожалуй, главную дискуссию 1920-х.
С одной стороны, большевики имели возможность пойти традиционным путем. Провозглашение НЭПа означало, что рынок у нас допускается, причем, поскольку Советский Союз в те годы был крестьянской страной, товарно-денежные отношения фактически должны были охватить большую часть экономики. Крестьяне растили бы хлеб, продавали его, выручали деньги, платили налог государству, и на эти средства советская власть могла осуществлять индустриализацию. Такая модель была ясной, проверенной на практике в иных странах, то есть вполне работоспособной. Но у нее имелся существенный недостаток. Темпы индустриализации, а значит, и милитаризации страны полностью определялись бы объемом тех ресурсов, которые государство могло собрать с помощью своей фискальной деятельности. В случае возникновения серьезного экономического кризиса или при неспособности государства собрать налоги в большом объеме строительство военных объектов было бы замедленным. Готовность страны к обороне детерминировалась ее готовностью к труду. Но что делать, «если завтра война, если завтра в поход»? Получалось, что судьбоносное противостояние мира труда миру капитала, а по сути дела, счастье всего человечества определялось тем, сможет ли российский мужичок продать хлеб и заплатить государству налоги.
С другой стороны, можно было пренебречь рыночными отношениями и попытаться изъять у деревни дополнительный объем ресурсов. Изъять насильственным образом или, как деликатно предпочитали выражаться ученые, внеэкономическим путем. При таком подходе проводить индустриализацию можно значительно быстрее. Можно рассчитать, какой объем вооружений требуется получить стране в кратчайшие сроки, спланировать строительство предприятий, определить потребность в деньгах и, наконец, понять, сколько зерна, проданного на рынке, способно принести государству нужную сумму. А затем изъять тем или иным образом у крестьянства данную сумму, вне зависимости от того, хочет ли мужичок ее отдавать. Движение в данном направлении больше отвечало приоритетным задачам советской власти, готовившейся к противостоянию мира труда миру капитала. Однако серьезная проблема имелась и здесь. Советская страна только что прошла через годы военного коммунизма, когда ради победы в Гражданской войне большевики с помощью продразверстки изымали у крестьян хлеб. Военный коммунизм привел к сокращению производства сельхозпродукции. Коммунистическая элита не могла не понимать опасности подобного подхода.
В первой половине 1920-х развитие событий шло правым курсом. Однако вскоре выявилась проблема. Хотя крестьянство вставало на ноги и кормило народ, индустриализация фактически не осуществлялась. В стране с капиталистической экономикой разбогатевшие нэпманы и крестьяне-кулаки неизбежно начали бы инвестировать деньги в промышленность. Но в стране с рынком, допущенным лишь в рамках НЭПа, уповать приходилось в основном на государственные инвестиции. Выяснилось, что, если к бизнесу относиться лишь как к дойной корове, он не станет «нагуливать вес». Ведь рано или поздно такую корову пустят на мясо. Так не лучше ли прокутить доходы или припрятать?
К середине 1920-х годов стало ясно, что речь уже не идет о выборе между двумя путями строительства социализма. Речь идет о том, что либо мы возвращаем капитализм и тогда имеем шанс на ускорение роста экономики, либо сохраняем НЭП и надолго расстаемся с планами индустриализации, либо усиливаем вмешательство государства в экономику и получаем средства для укрепления обороноспособности. Естественно, большевики могли выбрать лишь третий путь. Первый был для них неприемлем, поскольку поднимал неизбежный вопрос: за что же мы боролись? А второй решительно отвергался, поскольку делал Советскую страну беззащитной перед империалистическими агрессорами.
Глава четвертая. О том, как Александр Николаевич подкузьмил Николая Александровича
Внимательный читатель наверняка заметил, что из названия этой главы выпал Владимир Ильич, хотя установившаяся в предыдущих главах традиция требовала вроде бы его присутствия в заголовке. Однако я не забыл про Ленина. Как про него забудешь! Владимир Ильич выпал не случайно. Его отсутствие в названии главы не умаляет, а, напротив, подчеркивает ленинскую роль в истории. Никто не подкузьмил вождя мирового пролетариата. Он сам был творцом своего счастья. Точнее, Ленин собирался сотворить счастье для всего мирового пролетариата, но с этим у него явно не задалось. Даже счастье для большевистской партии вышло весьма относительное. Его хватило лишь до Большого террора 1937–1938 годов. Одна часть партии большевиков уничтожила тогда другую ее часть, похоронив, по сути дела, все иллюзии насчет разрушения «мира насилья», с которыми юные революционеры начинали свою подрывную деятельность в царской России.
Впрочем, сейчас разговор не об этом, а о том, что Октябрьская революция была поистине новаторским явлением в истории и жестко не предопределялась предшествующими событиями. А вот Февральская революция во многом этими событиями предопределялась. Я имею в виду, что массовое недовольство «старым режимом» проистекало из многих характеристик этого режима, а потому трудно было бы ожидать гладкого врастания самодержавия в демократический капитализм. Смута постепенно вызревала в России. Но то, что в Смуте победу одержит маргинальная партия большевиков, которая до апреля 1917 года не могла считаться серьезной политической силой, никак не предопределялось развитием капитализма в России.
Резкое ослабление российской монархии при Николае II было связано в известной мере с субъективными, но больше с объективными обстоятельствами. Причем важнейшей причиной, обусловившей Великую русскую революцию, являлись Великие реформы Александра II. Александр Николаевич был одним из самых ярких, смелых, решительных людей в нашей истории. Он многое сделал для того, чтобы страна изменилась в лучшую сторону. Но в истории, увы, все переплетено. У светлой стороны есть оборотная темная сторона. Александр Николаевич не просто двинул Россию вперед по пути модернизации, но и подкузьмил тем самым своего незадачливого внука Николая Александровича, который не справился с управлением страной, когда ее стало заносить на крутых виражах при слишком быстрой езде.
От великих реформ к великой смуте
Хотя модернизированное общество, как правило, стабильно, модернизация порождает нестабильность и политический беспорядок. Это представляется парадоксом, но если мы от теоретических схем обратимся к реальному ходу истории, то обнаружим чрезвычайно сложную картину. Радикальные преобразования не приводят к одинаковым результатам для всех групп и слоев общества. Если одни имеют лучшие условия для того, чтобы воспринять перемены и использовать их в своих интересах, то другие не обладают ни капиталом, ни образованием, ни сноровкой для того, чтобы вписаться в новую жизнь. Дети, скорее всего, впишутся, а внуки, возможно, даже преуспеют, но тот бедолага, который сформировался еще в старом мире и прожил в нем значительную часть жизни, часто бывает обречен на житейскую катастрофу. Чем больше страна, чем разнообразнее ее внутренний мир и чем сложнее она устроена, тем больше вероятность, что в ней обнаружится множество глухих тупиков и пустых закоулков, где происходят подобные катастрофы и где любые перемены люди встречают с недоумением и страхом.
Наблюдателю, живущему в современном обществе и знающему прошлое лишь по сильно упрощенным школьным учебникам, может казаться, что каждый малый шаг к современности (рынку и свободе) должен сопровождаться хотя бы малым сдвигом к современным нравам (гуманности и толерантности), но на деле логика модернизации выглядит совершенно иначе. Проигрывающие от перемен группы желают бороться за свое «светлое прошлое». Находятся лидеры, возглавляющие эту борьбу. И часто «лузеры» набрасываются на «винеров» с удивительной ожесточенностью, поскольку, как отмечали (правда, сильно преувеличивая) классики марксизма, им нечего терять, кроме своих цепей. Сложный переход от стабильности традиционной к стабильности модернизационной идет через столкновение образующихся в этом процессе групп, а значит, через конфликты, которые могут даже оборачиваться революцией.
Невозможно установить точную дату начала подобного перехода, но в России обострение борьбы произошло после Великих реформ Александра
Конкретная траектория российской модернизации с 1861-го по 1917-й определялась пятью основными обстоятельствами.
Во-первых, реформа создала потенциальную возможность для ускоренного развития экономики, в том числе промышленности. Дифференциация свободного крестьянства приводила к оттоку части сельского населения в город, что давало нарождающейся промышленности большое число рабочих рук. В то же время ускорившаяся урбанизация формировала емкий товарный рынок, поскольку крестьяне, расставшиеся с деревней и превратившиеся в городских рабочих, должны были теперь покупать большую часть предметов потребления на свою зарплату. В данном смысле модернизация в России шла по пути, проложенному ранее другими европейскими государствами, и показала, как наличие капиталов и рабочей силы обуславливает рост экономики, даже несмотря на сохранение множества проблем в политической, социальной и идейной областях жизни. Хотя успехи российской промышленности в силу ряда причин выявились далеко не сразу после реформы, тем не менее к началу XX века экономический подъем стал очевиден.