Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 21)
Пожалуй, важнейшим фактором, спровоцировавшим раскол элит, стали образ жизни царской семьи, дискредитировавшей себя скандалом, связанным с Распутиным, и поведение Николая II, демонстрировавшего неспособность эффективно управлять страной. Распутинщина шокировала многих представителей российской элиты. Пик внутриполитического кризиса был достигнут в условиях мировой войны. Князь Феликс Юсупов, рассказывая, как он пришел к решению о необходимости убийства Григория Распутина, рисует картину серьезного ментального кризиса верхов. Элита разрывалась между приверженностью монархии как традиционному для России институту и неприятием поведения царской семьи. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, сестра царицы Елизавета Федоровна, великие князья, родовая знать, высшее чиновничество, церковные иерархи, влиятельные парламентарии (начиная с председателя Думы Михаила Родзянко) в той или иной форме указывали на нетерпимость сложившегося положения дел. Поговаривали даже о двух заговорах (в верхах военного командования и среди великих князей), целью которых было добиться отречения Николая II в пользу царевича Алексея при регентстве младшего брата царя Михаила Александровича.
Усугубляло проблему немецкое происхождение династии. Даже в мирное время русские аристократы и чиновники порой сетовали на засилье немцев в госаппарате. Но когда началась мировая война, государство развернуло мощную антигерманскую кампанию, в ходе которой русских немцев депортировали, лишали собственности и вычищали из армии. Неудивительно, что массовое отторжение всего германского стало подниматься до самого верха многонациональной империи. Назначение премьером Бориса Штюрмера у многих вызвало негодование. Проблемы, возможно, не были бы столь серьезными при успешном ходе Первой мировой войны, однако на положении дел сказалась плохая готовность армии. Естественно, в элитах начался поиск людей, на которых можно было возложить вину за военные провалы.
Наконец, расколу элит серьезно способствовали коррупционные скандалы, происходившие на самом верху. В частности, дело военного министра генерала Владимира Сухомлинова, который, как полагали многие, был виновен в измене родине, плохой подготовке российской армии, нехватке вооружений и боеприпасов, а также в продажности, в том, что свои богатства он нажил путем нанесения ущерба России. При этом Сухомлинов долгое время пользовался покровительством императора.
В условиях многочисленных военных неудач, серьезных коррупционных скандалов, связанных с войной тягот, разложения армии и начинавшегося в столице хаоса высшее военное командование отказалось поддерживать порядок в стране и рекомендовало Николаю II отречься от престола.
Рекомендацию подписали начальник штаба государя Михаил Алексеев и все командующие фронтами, включая великого князя Николая Николаевича. К ним присоединились представители Думы октябрист Александр Гучков и монархист Василий Шульгин, приехавшие к царю в ставку, чтобы принять отречение. Трудно представить себе более масштабный раскол элит. Василий Шульгин позднее отмечал, что в стране было немало офицеров и юнкеров, теоретически способных подавить бунт в зародыше, но оказавшихся морально неготовыми сражаться с революцией в 1917 году. Впоследствии, когда слабость демократии и «прелести» большевистского правления стали очевидны, эти люди составили опору Белой армии.
Впрочем, все вышесказанное характеризует скорее ту часть элиты, которая традиционно стояла на монархических позициях, — аристократии, армии, бюрократии. А как же демократия? Почему она не вступилась за царя, даровавшего Октябрьский манифест? Увы, отношения с демократической общественностью складывались так, что и она не могла быть вполне удовлетворена ходом событий.
Некоторые проблемы были очевидны. Александр Керенский отмечал в мемуарах, что к выводу о необходимости устранения монархии его привело согласие Николая
В середине XVII века английский король Карл Стюарт демонстрировал убежденность в своем божественном праве на престол и сохранял ее даже перед казнью. Подобным образом вплоть до последних дней существования монархии Романовых царская семья была убеждена в своем божественном праве, и эта убежденность мешала ей искать компромиссы и адаптироваться к меняющейся ситуации. Вскоре после восшествия на престол (в 1895 году) Николай II официально заявил о бессмысленности (беспочвенности) всяких мечтаний насчет земского представительства. И хотя в 1905-м ему пришлось пойти навстречу этим «бессмысленным мечтаниям», царь даже перед самым концом своего правления в беседе с английским послом (в январе 1917 года) говорил, что не он должен заслужить доверие народа, а народ — его доверие. В беседе с великим князем Александром Михайловичем в феврале 1917 года царица без тени сомнения уверяла, что ее супруг не может ни с кем делить свои божественные права. Характерно, что обе эти беседы шли в интимной обстановке и высказанные соображения явно отражали реальную позицию императорской семьи и не были предназначены для публики.
При таком настрое императора неудивительно, что конфронтационным оказался и настрой общественности. Неспособность сторон к конструктивному диалогу прямо вела к политическому кризису.
Василий Маклаков — политик, принадлежавший к правому крылу кадетов, — детально проследил в своих мемуарах, как складывались отношения монархии с общественностью. Он отмечал, что земское движение, сформировавшееся на волне Великих реформ, готово было идти к преобразованиям мирным эволюционным путем, но Николай
В итоге демократизация 1905 года оказалась таковой лишь по форме. Под ее прикрытием раскол элит лишь углублялся. Любопытно, что эсеровский лидер Виктор Чернов, бывший чуть моложе Маклакова и учившийся одновременно с ним в Московском университете, вспоминал, как маклаковские упования на смягчение реакционного курса разбивались о правительственную политику, отдававшую предпочтение «ежовым рукавицам» и «бараньему рогу». Владимир Гурко — товарищ министра внутренних дел при Столыпине, — напротив, считал, что власть имела дело с «психически больной» общественностью. Трагедия русской государственной власти состояла в том, полагал Гурко, что интеллигенция была разрушительной силой, с которой нельзя сотрудничать, что все созидательные силы ушли из общественности в бюрократию, но при этом старая бюрократическая форма правления не могла сохраниться, поскольку перестала удовлетворять просвещенную общественность. При этом Сергей Витте, находившийся на стороне власти и даже возглавлявший правительство, считал «невменяемым» Николая II. Думается, Маклаков ближе к истине, чем его оппоненты слева и справа, считавшие, будто одна из сторон невменяема. Конструктивные силы имелись с обеих сторон, однако взаимные обиды порождали стремление ответить на них соответствующим образом, и неустойчивый компромисс разрушался. Борьба интересов привела к тому, что в момент революции 1917 года Дума стала центром притяжения революционных сил и, казалось бы, взяла власть в свои руки, но быстро ее утратила из-за увлеченности популизмом.
Формирование Государственной думы под воздействием революции 1905 года должно было, казалось, настроить конфликтующие стороны на конструктивный лад: парламентарии могли сотрудничать с правительством. Но это «сотрудничество» лишь четче проявило углублявшийся конфликт элит. Кадетский лидер Павел Милюков полагал, что уступки со стороны власти не могли удовлетворить общество и народ, поскольку были недостаточны, а главное — неискренни и лживы.
Его однопартиец Маклаков критически смотрел на свою партию, полагая, что кадеты возомнили себя не мостом между старой властью и народом, а самим народом. И вместо того чтобы аккуратно перевести страну «на другой берег», стали сдвигать сам «берег». В итоге совместная работа правительства и депутатов больше напоминала боксерский поединок, чем строительство конституционной монархии. А либерализм поплелся в хвосте революции. Впоследствии октябристы, по оценке Маклакова, оказались в плену у правых радикалов.
В общем, вместо сотрудничества различные силы, вполне способные быть конструктивными, стали бороться между собой. Раскол элит усугублялся тем, что царь своими действиями порой противопоставлял себя всему политическому классу: не только парламентариям, но и бюрократии.
Сразу после революции 1905 года I Дума захотела всеобщей амнистии, на что правительству трудно было пойти. Царь в ответ на жесткие требования народных избранников отказался принимать их депутацию, подчеркивая тем самым нежелание беседовать с Думой на равных. Неудивительно, что в Думе нарастало стремление подчеркнуть свою силу и сформировать правительство, ответственное не перед монархом, а перед народными избранниками.