Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 22)

Депутаты, по сути (но не по методам), солидаризировались с революцией. Они были скорее настроены на борьбу за радикальные перемены, чем на ежедневную конструктивную работу. Когда царь распустил I Думу, после нее практически не осталось принятых законопроектов. Весь пар ушел в свисток. При этом сам факт роспуска резко радикализировал общество. «Изгнанные» депутаты приняли так называемое Выборгское воззвание, призвав народ не платить налоги и не служить в армии (то есть откровенно нарушать законы). В ответ государство подвергло смутьянов тюремному заключению, хотя реального ущерба от их призыва не было. В общем, никто в ситуации жесткого противостояния не шел на уступки. Обе стороны надеялись победить соперника нокаутом. Но победили в итоге самих себя: монархисты ослабили кадетов и лишили их серьезного влияния, а кадеты подрывали позиции монархии вплоть до ее падения.

Серьезной попыткой компромисса стала деятельность Петра Столыпина на посту премьера. Он пытался пригласить общественных деятелей на министерские посты в правительство, но проблема состояла в том, что эти люди представляли лишь меньшинство российского населения и вряд ли могли способствовать разрешению конфликта монархии с теми радикалами, которые полагали, что отражают интересы большинства. Тем не менее со II Думой правительству Столыпина удалось худо-бедно организовать законотворческий процесс. Еще лучше пошло сотрудничество с III Думой, в которой доминировали октябристы, готовые, в отличие от кадетов, на поддержку правительства реформ, но эту Думу избирало всего 3 % населения России, причем механизм выборов был устроен таким образом, что побеждали в основном лояльно настроенные к монархии кандидаты. Победа демократии оказалась иллюзорной.

Компромисс достигался лишь с той «общественностью», которая в кризисной ситуации не смогла бы успокоить страну. Эта проблема ярко проявилась в 1917 году, когда власть быстро ушла из рук тех, кто так долго к ней стремился и, казалось, достиг желаемого. В тот момент «избранники народа» не смогли защитить себя от сравнительно немногочисленной группы радикально настроенных выходцев из народа. Но в предреволюционный период попытки расширить «общественность» до размера истинной Общественности резко снижали культурный уровень депутатского корпуса и выглядели неприемлемыми. Скажем, в I Думе некоторые крестьянские представители не умели ни читать, ни писать, другие пьянствовали и скандалили по кабакам, третьи имели за плечами уголовное прошлое. При всеобщем избирательном праве доля подобной публики в парламенте могла существенно возрасти. Подобное представительство в кризисной ситуации вряд ли оказалось бы более твердой опорой власти, чем представительство на основе цензовой демократии. Можно сказать, что как активное движение оппозиции в сторону расширения демократии, так и попытки властей перейти к дозированному предоставлению «демократии» малокультурной стране не решали быстро нараставших проблем.

Аномия успеха

Раскол элит сам по себе не приводит к революции, но создает условия. Контрэлиты, перешедшие в оппозицию старому режиму, должны для его разрушения мобилизовать массы и наделить их идеями, вдохновляющими на разрушение. И вот здесь-то в первую очередь срабатывает разрушительная сторона процесса модернизации.

Революцию можно рассматривать как проблему, связанную с двумя принципиально разными образами жизни человека: традиционным и современным. Переход от одного к другому не обязательно революционен, но он во всех случаях является крайне болезненным. Для лучшего понимания проблемы ее можно сравнить с проблемой подросткового кризиса. Подросток переходного возраста порой ведет себя разрушительно, но является ли протест свидетельством ущербности? Являются ли признаком ущербности бунт, направленный против родителей, стремление подчеркнуть свою индивидуальность вычурной одеждой или прической, желание строить жизнь по собственным планам, а не по планам, сформулированным семьей и школой? Является ли признаком ущербности подростковая депрессия, связанная с непониманием смысла своей самостоятельной жизни? Нет, подростковый кризис является признаком здорового развития, а не ущербности. Инфантильный подросток, возможно, не доставит семье и школе больших проблем, но может в будущем оказаться не приспособлен к самостоятельной жизни. А переживший кризис подросток к этой жизни будет постепенно адаптироваться. Ведь кризис является признаком того, что человек развивается, перестает быть ребенком и обретает черты, позволяющие жить без опеки. Другое дело — кризис действительно надо пережить, а не утонуть в нем, не пойти вразнос и не деградировать. Кризис можно пережить с большими или меньшими потерями. Можно быстро взять себя в руки, а можно сильно отстать от сверстников из-за последствий своего асоциального поведения. Успешность преодоления подросткового кризиса будет зависеть как от свойств личности подростка, так и от влияния окружающей среды.

С модернизацией дело обстоит похожим образом. Общество, прочно засевшее в средневековых проржавевших скрепах (сельская община, крепостное право, самодержавие, церковный ритуал), не устроит революции (разве что смуту!), но не добьется и индустриализации с урбанизацией, не повысит уровень жизни и образования, не создаст системы социального страхования. Лишь меняющееся общество способно на развитие. Но вместе с позитивными переменами развитие плодит и негативные. Революция может оказаться спутником модернизации. И это мы вынуждены принимать. Другое дело — революцию желательно переживать с наименьшими потерями, чтобы общество не пошло вразнос и не затормозило модернизацию из-за желания вернуться к старым спасительным скрепам, принявшим форму колхозов, тоталитаризма и единственно верной идеологии.

Думается, историк Борис Миронов удачно связал модернизацию с зарождением предпосылок революции, введя понятие «аномия успеха». Успех в хозяйственной сфере вовсе не противоречит появлению проблем, способных нарушить жизнь модернизирующегося общества. Согласно концепции Миронова, модернизация способствует росту социальных, политических и экономических противоречий. Чем быстрее и успешнее она идет, тем, как правило, выше конфликтность и социальная напряженность в обществе. Нарастание протеста порождается, с одной стороны, дезориентацией людей и связанной с ней социальной напряженностью в обществе, а с другой — полученной свободой, ослаблением социального контроля и возросшей социальной мобильностью. Хотя экономика растет, она не способна быстро удовлетворить все группы населения. Так возникает аномия успеха. При взгляде на развитие с высоты птичьего полета оно выглядит явно успешным. Но при взгляде из хижины человека, не вписавшегося в модернизацию, картина совершенно иная.

Аномия отдельного человека возникает именно от успеха страны в целом, то есть оттого, что экономика быстро развивается, растет производительность труда, многие люди вытесняются из привычных им ниш в системе разделения труда и вынуждены искать иные ниши для выживания. Если бы человек был всего лишь бесчувственной машиной, которую можно включать и выключать в любом месте в любое время, успех не имел бы, возможно, обратной стороны. Но человек традиционного общества, не привыкший адаптироваться в новых условиях, поскольку его отцы, деды и прадеды потребности в адаптации не испытывали, тяжело переживает перемены. Возможно даже, что в новых условиях его материальное положение улучшается (хотя не всегда), тем не менее он страдает из-за отсутствия привычного окружения, привычного распорядка жизни, привычных смыслов и привычного патернализма. Поэтому плохо адаптировавшийся к перемене условий человек (крестьянин, перебравшийся в город) мог чувствовать себя ущемленным и легко поддаваться на агитацию заинтересованных лиц, готовых использовать его для достижения своих целей.

Населенный бездушными существами распутный и пошлый город представлялся ему в виде глубокой пропасти или засасывающего несчастных людей водоворота. В таком месте аномия была неизбежна, но мог появиться «спаситель», вытаскивающий бедолаг из пропасти бездуховности, разоблачающий вампиров эксплуатации и демонстрирующий, как превратить чужую толпу в братьев по классу. «Спаситель» этот на самом деле был лишь соблазнителем, но чем на деле обернется кажущееся спасение, человек в условиях аномии понять не мог.

В общих чертах мы сегодня вполне можем представить себе механизм этого «спасения», поскольку в советское время записывались и публиковались воспоминания «сознательных» рабочих, то есть тех, кто в царские времена приобрел поверхностные марксистские знания и обратил их на службу классовой борьбе. Картина просвещения пролетариата выглядит примерно следующим образом. Молодой рабочий, склонный к бунтарству и в то же время задумывающийся, как ему жить, сходился на заводе со старшим товарищем, интересующимся не только деньгами, гулянкой и выпивкой. Выяснялось, что этот товарищ захаживает в некий кружок, собирающийся на частной квартире. В этом кружке рабочие совместно читали случайно попавшие к ним книжки и прокламации. Более сложный вариант просвещения состоял в обучении, при котором некий студент проводил уроки для пролетариев, рассказывал о борьбе трудящихся за рубежом и помогал ученикам разбираться в относительно сложных книгах. Такого рода обучение не давало серьезных марксистских или народнических знаний, но настраивало рабочего против капитализма, рождало в его душе ненависть к эксплуатации. Вчера еще, возможно, рабочий удовлетворялся тем, что имеет хороший заработок, приличное питание, жилье и городские развлечения, которых лишены его родные в деревне. Но под воздействием «обучения» он обращал все большее внимание на длинный рабочий день, жесткую трудовую дисциплину и незначительность доходов трудящихся в сравнении с прибылями капиталистов. Стакан, который был наполовину полон, становился теперь наполовину пустым. Рабочий начинал искать дополнительных знаний, формировал библиотечки, включающие запрещенные книги, просил членов рабочего кружка и студентов-учителей сводить его со все более знающими людьми. В конце концов он мог выйти на профессиональных революционеров, приобщавших его к работе по разрушению социального строя. «Сознательный рабочий» сам превращался теперь в организатора забастовок и распространителя прокламаций, воздействовавших на новые отряды молодых пролетариев, недавно пришедших из деревни. Образовательные кружки становились порой базой для культурного сближения, формировавшего в бунтарской среде духовную близость: рабочие встречались теперь по праздникам, пили чай, беседовали, пели революционные песни.