Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 18)

Наша попытка взглянуть на сложности исторического пути страны и показать, как искаженная структура экономики может повлиять на реформы через много лет и даже десятилетий, помогает объяснить и некоторые различия между ходом преобразований девяностых годов в разных странах Центральной и Восточной Европы.

В целом можно сказать, что ни одна из этих стран не прошла через процесс рыночного реформирования без существенных трудностей. Однако все они обладали разной структурой экономики, унаследованной от прошлого, и, соответственно, в разной степени прошли через структурную ломку, обусловившую спад производства и появление проблем для значительной части населения. Скажем, Эстония, Латвия и Литва вынуждены были трансформировать примерно такую же экономику, как Россия, Украина и Белоруссия. Но в Эстонии и особенно в Латвии существовал мощный промышленный сектор, на предприятиях которого часто трудились люди, переехавшие в Прибалтику из России после Великой Отечественной, или их дети. В Литве же этот сектор оказался в силу ряда исторических причин не столь значительным. Соответственно, трудности трансформации экономики оказались у республик различными.

В Польше и Чехословакии, как и в СССР, к началу 1980-х существовала административная хозяйственная система. Чехи и словаки пытались ее реформировать в ходе так называемой Пражской весны 1968 года, но попытки преобразований были остановлены советскими танками. Поляки начали умеренные преобразования в 1980-е годы и быстро столкнулись с проблемами, похожими на советские. А вот в Югославии, где система рыночного социализма формировалась с 1950-х годов, структура экономики не была столь искажена администрированием, зато там задолго до 1980–1990-х возникли проблемы, связанные с недостатками рыночного социализма, такими как инфляция и безработица. Специфическая картина возникла в Венгрии, где умеренные рыночные преобразования шли с конца 1960-х и, соответственно, структурные перекосы экономики были не столь большими, как в Советском Союзе. В целом про все эти государства надо сказать, что, поскольку их роль в поддержании обороноспособности стран Варшавского договора была не столь значительной, как роль СССР, их экономикам легче было приспособиться к условиям рынка.

Там, где приспособиться оказалось легче, удалось быстрее остановить инфляцию, быстрее перейти к экономическому росту, быстрее уменьшить число людей, бедствовавших из-за неспособности предприятий, на которых они трудились, войти в рыночное хозяйство не попрошайкой, а производителем. Неудивительно, что в этих странах крепче оказались те политические реформаторские силы, которые выступали не за торможение преобразований, а за вхождение в Евросоюз и адаптацию к европейским нормам. У многих наблюдателей, не вглядывавшихся в суть проблем, возникло ощущение, что характер реформ 1990-х годов в России и странах Центральной и Восточной Европы был принципиально различен. На самом деле успехи и неудачи преобразований в большей степени определялись исходными условиями, связанными со структурой экономики, а вовсе не реформаторским видением. Все реформаторы вынуждены были так или иначе приспосабливаться к условиям, в которых они работали. И там, где условия оказались особо неблагоприятными, приспособление вызвало много болезненных побочных последствий — длительную инфляцию, разрушительные экономические кризисы и слишком медленный выход из кризисных ситуаций.

Альтернатива третья. Мир без Великого Октября

Была ли Россия обречена на то, чтобы стать объектом для проведения жестокого большевистского эксперимента? Нескольким поколениям советских граждан в школах на уроках истории и особенно в институтах на лекциях по истории КПСС вбивалась в голову мысль о том, что в победе Октябрьской революции проявились железные законы истории, открытые Карлом Марксом. Во-первых, утверждалось, будто социалистические революции неизбежно должны происходить при достижении определенного этапа зрелости капитализма, поскольку вырастает пролетариат — сознательный класс, являющийся могильщиком буржуазии. Во-вторых, история ленинской партии большевиков подавалась как эффективная и целенаправленная работа вождя по формированию пролетарского авангарда, готового в нужный момент выступить на борьбу с царизмом или буржуазным правительством.

На самом деле неверно как то, так и другое. Теория социалистической революции не подтверждается фактами. Пролетариат перестает быть революционным классом по мере развития капитализма, повышения жизненного уровня трудящихся и снижения их боевитости. В «Манифесте коммунистической партии» Маркс с Энгельсом утверждали, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, однако сегодня наемные работники в странах капитализма имеют вполне приличную собственность и такие текущие доходы, которые жаль менять на тюремную камеру с цепями. Вся история развития капитализма за последние десятилетия показывает, что дело уже не идет к той революции, о которой грезили классики марксизма.

Даже осенью 1917 года большевистская революция не была предопределена, хотя многие обстоятельства складывались благоприятно для Ленина и Троцкого, стремившихся убедить нерешительных товарищей в необходимости брать власть в свои руки. Нерешительность эта проистекала не только из общих представлений о преждевременности борьбы за социализм в такой стране недоразвитого капитализма, как Россия, но в первую очередь — из реальной оценки ситуации. Еще в апреле 1917 года, когда большевистские вожди во главе с Лениным вернулись из длительной эмиграции в Петроград, их партия вовсе не представляла собой сильный отряд пролетарского авангарда, способный бороться за власть с весьма популярным в тот момент Временным правительством.

Популярность Временного правительства подорвало его упорное стремление продолжать мировую войну и поддерживать западных союзников. Но война не обязательно должна была тянуться так долго. Сложись иначе обстоятельства на фронтах и в международных отношениях, Антанта могла с американской помощью победить несколько раньше. И тогда нашлись бы, наверное, в России послушные правительству полки, способные подавить большевистский мятеж.

Позиции Временного правительства были целиком подорваны конфликтом между премьером Александром Керенским и генералом Лавром Корниловым. Однако трагическая недоговороспособность этих двух персонажей российской истории тоже не была предопределена. Если бы у них было больше прозорливости, они смогли бы осознать свои общие интересы перед лицом надвигающейся опасности со стороны политических сил, которые ни в грош не ставили молодую российскую демократию. И даже если бы демократия все же рухнула, уступив место, скажем, правой диктатуре Корнилова, политический режим был бы не большевистским, мировая революция не встала бы на повестку дня и проблемы, о которых говорилось выше, не трансформировали бы радикально экономику нашей страны. Ведь генералы-автократы частенько «увенчивали» своим жестким правлением ту или иную революцию. От Кромвеля и Наполеона до азиатских и латиноамериканских диктаторов XIX–XX веков тянется длинная недемократическая цепь разнообразных правлений, либо совсем кратковременных, либо вполне совместимых с рынком.

Успех большевистской модели не был гарантирован даже после успеха Октябрьского переворота. В ходе Гражданской войны антибольшевистские силы имели серьезные шансы на победу, однако они оказались чрезвычайно раздроблены. Одни хотели восстановить единую и неделимую империю, другие опирались на национализм (польский, украинский, финский), третьи желали анархии. Четвертые стремились возродить краткий миг российской демократии, возводя власть к Учредительному собранию, разогнанному большевиками. Если бы они объединились, большевики бы не устояли. И тем более не устояли бы они в случае, если бы все западные страны дружными усилиями решили задавить мировую революцию.

В общем, история нашей страны вполне могла пойти по небольшевистскому пути. Но вряд ли Россия могла вообще миновать революцию. Если Октябрь с его описанными выше последствиями был весьма специфическим явлением, то Февраль, скорее всего, должен был случиться. Но о том, почему модернизирующейся стране было сложно вообще избежать революции, ломающей «через колено» старую политическую систему, нужен отдельный разговор.

Миф третий. О возможностях НЭПа

В годы хрущевской оттепели, когда сторонники реформаторского социализма осмысливали варианты противопоставления «правильного» ленинского социализма «неправильному» сталинскому, стал вызревать миф о возможностях НЭПа — о том, что при сохранении взятой на вооружение в 1921 году ленинской политики компромиссов с мелкой буржуазией возможен был альтернативный вариант развития советского общества: без крови, без репрессий, без культа личности жестокого вождя. Теоретически НЭП и впрямь представляется разумной альтернативой сталинской административной системе. Однако эта теория принимает во внимание лишь экономический анализ проблемы без связи с политикой. А ведь политика большевиков была жестко детерминирована. Она исходила не из возможности выбора варианта экономического развития, а из необходимости противостояния с агрессивным, как казалось тогда, миром капитала.