Дмитрий Ткач – Шоу окончено! (страница 1)

Дмитрий Ткач

Шоу окончено!

Глава 1. Шоу начинается!

(Эфир. Студия тонет в полумраке, лишь малиновый абажур на столе отбрасывает кровавое пятно света на лица, превращая улыбки в подобие ран. Где-то за кадром, в такт тиканью настенных часов, раздаётся тихий, сухой щелчок – будто срабатывает затвор фотоаппарата или запирается крошечная защёлка. Камера медленно наезжает на ведущего. На переднем плане, на секунду оказавшись в фокусе, мелькает блестящий край стальной ручки кресла)

Иван Зеркалов: здравствуйте, дорогие зрители. В эфире ваше любимое шоу окончено… хотя «любимое» – слово странное. Как «любимый» ночной кошмар или «любимая» старая рана, что ноет к дождю. Но я отвлекся. С вами я, Иван Зеркалов!

(Он обводит взглядом камеру, и его улыбка не достигает глаз. В этих глазах – спокойная, усталая уверенность патологоанатома, который видел всё, что может сотворить с человеком страх.)

Иван Зеркалов: сегодня у нас в гостях Дарья. Милая девушка. Обычная. Такая, как тысячи других. По крайней мере, такой она была до той ночи. Теперь, если присмотреться… видите? В глубине зрачков поселился крошечный, почти невидимый осколок того мрака. И он время от времени поворачивается к свету той стороной, что обращена в вечность. И тьма смотрит на нас в ответ. Она пришла рассказать вам историю. Историю о доме.

(Он делает театральную паузу, давая зрителям почувствовать холодок под кожей.) Вы ведь любите такие истории, да? Вам нравится щекотать нервы, сидя в уютной гостиной, приглушив свет. Вы думаете: «Это просто страшилка. Со мной такого не случится». О, как вы ошибаетесь. Именно так оно и начинается. С уютного кресла и мысли о том, что монстры живут только в книжках.

Дом, о котором пойдет речь, местные называют «зловещим». В маленьких городках, знаете ли, не любят тратить слова зря. Если уж они окрестили его именно так, а не «старым» или «заброшенным», значит, на то есть причины, которые уходят корнями глубоко, в ту почву, где смешаны кости первых поселенцев и сплетни, передающиеся из уст в уста, как наследственная болезнь. Это не просто место, где скрипят половицы. Это место, где половицы скрипят намеренно. Где предметы не просто теряются – они уползают в щели между мирами, чтобы потом являться тебе из темноты, и от них пахнет чужим потусторонним потом. А тени… тени там не просто отбрасываются светом. Они им питаются. Они растут, становятся плотными, обретают вес. Именно в этом доме Дарья и её друзья решили поиграть в свою взрослую игру в смелость. И дом решил поиграть с ними в ответ. Игру, правила которой писались не на бумаге, а на внутренних стенках черепа сумасшедшего архитектора, что его проектировал.

(Иван ставит локти на стол, складывая пальцы домиком, и его длинные, бледные пальцы кажутся сводчатым порталом в иное измерение. Его лицо окончательно погружается в тень, и только глаза продолжают гореть в полумраке двумя узкими щелями, как у старой, мудрой совы, видевшей немало ночных кошмаров. Он смотрит на Дашу не мигая, и это не человеческий взгляд – это взгляд хищника или, быть может, таксидермиста, оценивающего будущий экспонат. Углы его губ чуть подрагивают, приподнятые в подобии улыбки, но в глазах нет ни капли веселья – лишь холодный, неумолимый, научный интерес энтомолога, рассматривающего редкое насекомое, пойманное в ловушку собственного любопытства.)

Даша: (Её голос звучит чуть громче необходимого, выдает легкая дрожь, которую она пытается скрыть за напускной бодростью) Спасибо, что позвали на передачу! Для меня это была… захватывающая и удивительная история. Я даже в архиве нашла… кое-что. Загадочные буквы – «В» и «К». Хотела быть подготовленной, знаете ли, к исследованию того дома с друзьями. Думала, это как ключик к разгадке.

(Она нервно поправляет прядь волос, и её пальцы на мгновение задерживаются на виске, будто пытаясь загнать обратно навязчивую мысль.)

Иван Зеркалов: (Его голос становится тише, но от этого приобретает металлическую плотность, словно лезвие, медленно входящее в плоть) Спасибо, что нашла в себе силы прийти, Даша Шестнадцать… возраст, когда граница между мирами еще тонка, как паутина. Не прочная стена, а именно паутина. И сквозь неё просачиваются запахи и звуки из иных мест – сладковатый аромат тления, доносящийся из подвала мироздания, и шепот, который можно спутать со скрипом старых балок. Дом знал это. Чувствовал это своим дощатым, пропитанным грехами нутром. Он ждал. Терпеливо. Как паук ждет муху. Именно таких, как ты. Юных. Чистых. С яркими, незамутнёнными душами, которые так аппетитно пахнут… надеждой. Для него это был пир. А твоя подготовка, эти буквы… милая, это были не ключики. Это были пригласительные билеты. И дом был очень рад, что вы их приняли.

(Он откидывается на спинку кресла, и свет снова падает на его лицо, но теперь оно кажется не живым, а вырезанным из старого, пожелтевшего воска.)

(Он делает театральную паузу, давая каждому зрителю не просто представить, а вдохнуть этот запах – запах пыли, детских страхов и взрослого отчаяния, который навсегда въелся в стены того дома.)

Дарья: (Её голос крепнет, в нём появляются стальные нотки решимости) Знаете, Иван… я хочу начать с самого начала. Не с того момента, когда мы переступили порог. А с того, что было до. С корней.

Иван Зеркалов: (Медленно кивает, его лицо оживает на мгновение, отражая голодное любопытство) Конечно, Даша. Корни – это самое интересное. Именно там, в темноте, и скрывается истинная плесень, которая потом прорастает на свету чёрными цветами.

Дарья помнится мне, как в детстве другие ребятишки обижали меня. Но это были не детские шалости, не дразнилки из-за угла. Нет. Они метили в меня. Швыряли камни. Не камушки-голыши, пригодные для игры в «лягушку», а острые, колючие обломки щебня, что больно впивались в кожу и оставляли синяки цвета гниющей сливы. Камни летели не просто так – они летели с тихим, сосредоточенным усердием, с каким мальчишки разоряют птичьи гнёзда или муравейники. В их глазах не было злобы. Было любопытство. Холодное, бездушное любопытство к тому, как отреагирует живая, трепещущая вещь на боль. Как далеко можно зайти, прежде чем она сломается.

(Она замолкает, её взгляд теряется где-то в прошлом, и по её лицу пробегает тень той старой, детской боли.)

Дарья: и всегда, всегда появлялся Игорь. Не с криком и не с угрозами – он просто возникал на пути камней, как внезапно выросший дуб. Он был тихим, Игорь. Не говорил лишнего. Он просто принимал удары на свою широкую спину, а его взгляд, обращённый к обидчикам, был тяжёл и неподвижен, как взгляд старого пса, помнящего вкус крови. Он не прогонял их. Он просто стоял. И этого странным образом было достаточно, чтобы камни прекращали лететь, а мальчишки, бормоча что-то невнятное, поспешно ретировались. Он был моей стеной. Моим живым щитом!

Дарья: А Руслан… (лёгкая улыбка трогает её губы) Руслан был нашим стратегом. Его ум работал иначе, он видел мир не как картину, а как сложный механизм. Он не бросался в бой – он его обходил. В его огромных, словно два аквариума, очках отражался не мир, а его схема, его чертёж. Он видел лазейки там, где другие видели сплошные стены. Там, где Игорь видел пламя, в которое нужно ринуться с голыми руками, Руслан видел систему воздуховодов, по которым это пламя можно удушить. Его полнота не была обузой – она была весом, якорем, не дававшим нам всем сорваться в бездну опрометчивых решений. Он шевелил губами, что-то бормотал, вычисляя вероятности, и в эти моменты его глаза за стёклами очков походили на двух стремительных кальмаров, пойманных в стеклянные банки.

(Она выдыхает, и в её голосе звучит ностальгия по тому, казалось бы, несокрушимому союзу.)

Дарья: С такими друзьями я чувствовала себя… неуязвимой. Заброшенный дом на окраине города? Пф. Пустяки. Для нас он был просто декорацией. Мы были «Огненной Бригадой» – я, капитан, дочь пожарного; Игорь, наш непробиваемый таран; и Руслан, наш безумный учёный. Мы были готовы на всё. Мы думали, что нас ничем не напугать. Мы и представить не могли, что дом может приготовить для нас нечто большее, чем просто страшилки для подростков.

(Иван Зеркалов медленно поворачивается к камере. Его брови чуть приподняты, а на губах играет тонкая, почти незаметная улыбка, лишённая всякой теплоты. Он протягивает руку в сторону Даши как фокусник, представляющий своё главное иллюзионное действо.)

Иван Зеркалов: как же вдохновляюще это звучит, не правда ли, дорогие зрители? Юность, отвага, нерушимая дружба… Прекрасная сказка, которую мы так любим рассказывать сами себе перед сном, чтобы заглушить скрип половиц в собственной квартире. Но в каждой сказке, как известно, есть ложка дёгтя. А в этой – целая бочка.

(Он снова обращается к Даши его голос становится сладковатым, ядовитым.)

Иван Зеркалов: Продолжайте, моя дорогая. Расскажите нам о вашем «расследовании». Давайте копнём глубже в эту плодородную почву городских легенд.

Дарья: (Её взгляд становится отрешенным, она уходит в себя, в воспоминания.) Наше расследование началось с разговоров. В маленьком городке память – это не книги в библиотеке, аккуратно расставленные по полкам. Это живые, кровоточащие шрамы на теле общины. Мы ходили от дома к дому, и люди, после недолгого колебания, пускали нас на порог. Они смотрели на нас не как на назойливых детей, а как на… на странных экзорцистов. Они хотели, чтобы мы вытянули наружу ту боль, что тихо гноилась в подвале этого городка сорок долгих лет.