Дмитрий Ткач – Шоу окончено! (страница 3)

(Голос ведущего становится тише, приобретая маслянистый, почти интимный оттенок, словно он делится страшной тайной, которую знают все, но боятся произнести вслух.)

Иван Зеркалов: (Медленно, растягивая слова, как жевательную резинку, наполненную ядом) Значит… вы всё-таки решились переступить порог. Не просто постоять у ворот, пощекотать нервы и сбежать домой, к маме, под одеяло, где монстры под кроватью кажутся сказкой. А именно… войти. (Он делает театральную паузу, давая зрителям не просто представить, а прочувствовать эту картину: трое детей на фоне громады мрачного дома, ночь, сжимающаяся вокруг, как кулак). Трое маленьких рыцарей без доспехов, идущих навстречу дракону, у которого вместо пасти – тёмный дверной проём, пахнущий тлением и грехом. И вы сделали это ночью. Интересный выбор. Самый честный выбор. Ночь ведь имеет свойство не только скрывать, но и… проявлять. Проявлять то, что днём прячется за маской солнечного света. Она сдирает с реальности верхний слой, как кожуру, и обнажает мясо и кости истинного положения вещей. Вы ведь понимали, на что идёте? Или вам, как и тем мальчишкам с камнями, было просто… любопытно? Любопытно, какой звук издаст живая вещь, когда её ткнуть палкой в самое сердце её боли?

Дарья: (её голос звучит чуть громче, с наигранной бравадой, которая не может скрыть лёгкую дрожь под собой) Да, верно! Мы сделали это. Я, Руслан и Игорь, Это был наш осознанный выбор. Мы дождались, когда солнце спрячется, и взяли с собой фонарики… и всю нашу смелость, до последней капли. (Она замолкает на мгновение, и в тишине слышно её прерывистое дыхание). Когда мы шли по той тропинке, а стены дома начали вырастать перед нами, такие чёрные, что казалось, они впитали в себя всю тьму мира… волнение стало таким сильным, что его можно было потрогать руками. Оно висело в воздухе, густое, как сироп. И дом… он словно затаился. Притих. Перестал скрипеть и шептать. Он ждал. Чувствовалось, что он ждал именно нас. Именно этой ночью. Мы не знали, что найдём внутри. Но мы знали, что должны зайти. Любопытство было сильнее любого страха. Оно гнало нас вперёд, как бык на корриде.

Иван Зеркалов: (с лёгкой усмешкой, в которой слышится и жалость, и нечто похожее на голод) Смелость. Энтузиазм. Жажда приключений. Прекрасные слова для надгробной плиты. Вы шли, как будто на пикник, а не в пасть к Левиафану. Вы действительно верили, что стены просто хранят тайны? Как старые книги? Милая девочка, стены того дома не хранили тайн. Они были ими выстроены. Каждая трещина в досках – это не морщина времени, это шрам. Каждый скрип половиц под ногой – не просьба пощадить, а предупреждение. Стонущий голос самого дерева, которое помнит, как оно горело. Вы думали, что разгадаете загадки? Что они ждали своего часа? О, да. Они ждали. Ждали свежего мяса. Ждали новых голосов, которые присоединятся к хору тех, что уже давно умолкли. Легенды притягивали вас, как магнит? Магниты бывают разные, детка. Одни притягивают скрепки. А другие… притягивают иголки. Прямо в сердце. (Голос Ивана становится гуще, темнее, словно он сам вдыхает пыль того дома)

Иван Зеркалов: (тихо, почти шёпотом, заставляя зрителей наклониться к экранам) И что же было дальше, Даша? Когда порог остался позади, и тень дома поглотила вас целиком? Что вы нашли ? Не торопитесь. Опишите. Каждый запах. Каждый звук. Каждый… намёк.

Глава 2. Дом

Дарья: (её голос дрожит, становясь тоньше, почти детским) Мы… мы начали с комнат на первом этаже. Воздух был густой, сладковато-прогорклый, им было тяжело дышать. Пыль висела в лучах фонариков не просто частичками, а целыми клубящимися сгустками, похожими на споры какого-то чудовищного гриба. И потом… в одной из комнат, маленькой, с обоями, которые когда-то были цветочными, а теперь стали грязно-бурыми… я увидела её. Куклу. Она сидела, прислонившись к плинтусу. Одна половина её лица была обуглена, волосы сплавились в один жуткий чёрный комок. А второй её глаз… большой, стеклянный, невероятно голубой… смотрел прямо на меня. Он был неестественно ярок в этом полумраке, словно вбирал в себя весь скудный свет. Я протянула руку… и коснулась её платья. Оно рассыпалось от прикосновения, превратившись в труху. А потом… холодок. Не просто мурашки. Это был ледяной палец, который провели прямо по моему позвоночнику, от копчика до самого затылка. И в тот миг я поняла. Мы были не в старом доме. Мы были в ране. В незаживающей ране, где всё ещё сочится боль.

Иван: (выдыхает, и в его выдохе слышится свист) Звучит… жутко, Дарья. Одинокая кукла в заброшенном доме. Классика. Но классика потому и стала классикой, что она… работает. Что было дальше? Тишина? Та самая гнетущая тишина, что звенит в ушах громче любого крика?

Дарья: (говорит быстрее, её слова сталкиваются друг с другом, гонимые нарастающей паникой). Нет! Нет, тишина кончилась. Она взорвалась. Внезапно. Сначала это были просто… звуки. Где-то далеко, наверху. Детские голоса. Крики. Но не крики ужаса… а… восторга. Дикого, неконтролируемого восторга, смешанного с хохотом. Как будто кто-то играл в самую весёлую игру на свете. (Её голос срывается). А потом… они стали ближе. И в них начали проскальзывать… наши имена. «Дашаааа…» Шёпотом. «Игорь… Руслан…» Протяжно, певуче, словно дразнясь. Сначала это показалось… игрой. Глупой шуткой. Но голоса были неправильными. Слишком высокими. Слишком… влажными. И в них не было веселья. Была насмешка. Злая, старая насмешка. И тогда нас накрыла паника. Настоящая, животная. Мы бросились назад, к выходу, к той двери, через которую вошли… Но её не было. На её месте была сплошная стена, обитая тем же тёмным деревом, что и всё вокруг. Ни щели, ни ручки. Ничего. Мы метались, тыкаясь фонариками в стены, как мотыльки, бьющиеся о стекло. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, и с каждым нашим движением тот детский смех становился всё громче, всё ближе. Он уже звучал не сверху, а со всех сторон сразу. Мы были в ловушке. И единственное, что пришло нам в голову… это кухня. Большая комната, одна дверь, которую можно попытаться забаррикадировать. Мы побежали туда, надеясь, что это будет… безопасно. (Она горько усмехается). Какая наивная глупость.

(Голос Даши становится глубже, монотоннее, словно она читает заклинание или вспоминает сон, который вот-вот превратится в кошмар)

Дарья: «Нам нужно идти на кухню», – выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, плоским, как доска. Я изо всех сил старалась сохранить спокойствие, вжать в себя панику, как в старый матрас, чтобы она не вырвалась наружу и не заразила мальчиков. – Давайте спрячемся там. Возможно… возможно, там будет безопаснее. – Я чуть не сказала «теплее», но это было бы неправдой. Ничто в этом доме не могло быть тёплым. Ребята, вы со мной? Они молча кивнули, глаза их были огромны и белы в полумраке, как у оленей, попавших в свет фар.

Когда мы втиснулись в кухню, нас встретила не просто картина заброшенности. Это был натюрморт с мёртвой жизнью. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим не просто гарью, а столетней копотью, прожжённым жиром и чем-то ещё… сладковатым и гнилостным, словно мясо, которое забыли в духовке на сорок лет. Ржавые кастрюли на плите походили на окаменевшие внутренности какого-то механического чудовища. Шкафы, с облупившейся краской, стояли криво, их дверцы были открыты, и из них пахло плесенью и старой смертью. Мы захлопнули дверь, прислонились к ней спинами, ощущая её шершавую, холодную поверхность, и медленно сползли на пол. Линолеум был ледяным, он забирал остатки тепла из наших тел через джинсы.

И тогда мы затихли и начали слушать. По-настоящему слушать. И дом ответил нам. Он не молчал. Он был полон звуков. Не громких, а подкрадывающихся. Шорох… будто кто-то мелкий и юркий бежит за плинтусом. Шёпот… неразборчивый, шипящий, словно статическое электричество на разорванных проводах. И смех. Тот самый детский смех. Но теперь, в этой замкнутой коробке кухни, он изменился. В нём не было и намёка на радость. Он был… плачущим. Истеричным. В нём слышались всхлипы, переходящие в визгливый, безумный хохот, а потом – в тихий, отчаянный плач. И голоса… они начали звать на помощь. «Помогите…», «Выпустите…», «Больно…». Это были не слова, а стенания, вылепленные из самого воздуха, из тьмы, из страха. Они могли разорвать сердце. Не метафорически. Физически. Казалось, грудь вот-вот лопнет от этой безысходности.

Мы понимали, что нельзя просто сидеть и ждать. Надо было выбираться. Но как? Дверь, через которую мы вошли, вела обратно в адский коридор. И тогда родился наш дурацкий, отчаянный план. Мальчики пойдут на второй этаж. Может быть, там есть окно, через которое можно выбраться, или чердак, или… что угодно. А я останусь здесь. Я была полна решимости, кипящей, как яд в жилах. Я должна была найти улику. Ответ. Ключ к тому, кто превратил этот дом из места, где жили дети, в склеп, где они до сих пор играли в свои ужасные игры.

Мы разделились. Это была самая большая ошибка. Самая большая. Но тогда это казалось логичным. Игорь и Руслан, обменявшись со мной, полными ужаса взглядами, выскользнули за дверь и растворились во мраке коридора, их шаги почти сразу же заглушило жадное молчание дома. А я осталась.