Дмитрий Тараторин – Краткая история Ничто (страница 1)
Дмитрий БорисовичТараторин
Краткая история Ничто
© Тараторин Д. Б., текст, 2024
© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2024
Сквозь черную линзу
«Человек смертен. Но можно пересчитать по пальцам тех мыслителей, которые сделали из этого все выводы» – сказал Альбер Камю. И это поразительно точная мысль. И одновременно абсолютно парадоксальная. Казалось бы, это именно то, о чем и должен думать мыслитель. Более того, Сократ, с которого и началось, фактически критическое мышление сказал: «Те, кто подлинно предан философии, заняты, по сути вещей, только одним – умиранием и смертью».
Но разве его многочисленные последователи заняты этим? В подавляющем большинстве, чем угодно, но только не тем, что единственно важно. Впрочем, это вполне объяснимо. Столкновение с бездной небытия – это опыт, от которого кто-то бежит, а кто-то его и не имеет.
Но между тем, подлинная история человечества – это его взаимодействие с небытием. Да-да, именно это и ни что иное. Поэтому попытаемся взглянуть на Ничто через призму истории, а на историю – через черную линзу небытия.
Сквозь нее все видится не просто гораздо четче, но мы обнаруживаем, что сами очертания событий обретают иную форму, не говоря уж о содержании. А с детства знакомые, и для кого-то «пыльные» литературные классики вспыхивают внезапно черными же факелами своего внутреннего ужаса.
«Когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, – так кто же? где же? Всё это он думал в эти две минуты решить!
Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними…
Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны…» – так Достоевский описывает в «Идиоте» свои, конечно, собственные ощущения приговоренного.
Как известно, его помилуют в последнюю минуту. Но этот изощренный садизм Николая I зажег в его сознании отчаянный вопрос о посмертной своей участи: «Будет уже нечто, кто-то или что-то – так кто же? где же?»
Точнее и не выскажешь ведь самую суть: «кто же? где же?»
Человеческое Я требует от реальности БЫТЬ. Но с некоторых пор научно-общественный консенсус настойчиво лишает его этой надежды. И вполне маниакально настаивает на перспективе небытия. Неважно – после выстрела или по итогу менее брутального ухода. Все неважно. Важно только это противостояние: Я и Ничто.
Вообще, в человеческой жизни все вариативно, все гадательно и зыбко. Кроме одного бесспорного факта – в финале всех и каждого ждет смерть. Соответственно, любая адекватная философия, идеология, политика и, разумеется, конкретная жизненная стратегия должны исходить из этой отправной точки.
От этого краеугольного камня. Могильного? Это слишком мрачно? На самом деле, во-первых, это не оправдание для того, чтобы от подобного подхода отказаться. Во-вторых, все зависит от угла зрения. А в-третьих, иначе корректное мышление попросту невозможно. Ведь реально у нас просто нет иной, общей для всех и каждого константы.
Так начинается ужас…
У Хармса есть замечательный текст:
Этот текст может быть метафорой метафизического пути, если взглянуть на него в обратной перспективе. Сначала ужас, который порождает голод – голод вечности, а в случае обнаружения «истинной пищи» – «бодрость». Впрочем, бодрость совершенно особого рода…
Но прямое столкновение с ужасом необходимо, чтобы иметь возможность говорить по существу, а не просто перебирать цитаты, которые останутся мертвыми. А они, хотя и говорят о смерти, должны быть живыми (такой парадокс), должны отзываться болью в собственной самой глубокой ране. Иначе все впустую.
«Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь». – «Меня – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут». Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть. Если бы мне предстояла действительно смерть, я не мог испытывать того, что испытывал, тогда бы я боялся. А теперь и не боялся, а видел, чувствовал, что смерть наступает, и вместе с тем чувствовал, что ее не должно быть. Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершающуюся смерть. И это внутреннее раздирание было ужасно», – Лев Толстой, один из немногих, кто сумел выразить опыт столкновения с небытием, общий, вплоть до нюансов, у всех, кто его пережил.
Но для того, чтобы попытаться его истолковать и описать его влияние на судьбы разных исторических персонажей (а вот оно совсем не одинаковое), автор поделится для начала и собственным примером встречи с небытием. Показательно, что даже те известные личности, которые его явно имели, в большинстве своем избегали его описания (Толстой – редкий случай). Но без этого многое может остаться (что часто и бывает) вовсе непонятым или неверно истолкованным.
Итак, ужас пришел очень рано. В шесть-семь лет. Как утверждают психологи – это как раз первый возрастной период, когда подобное может случиться. Без предупреждения и без каких-либо радикальных внешних поводов. По крайне мере, таких, которые могли бы именно так сфокусировать сознание.
Однажды на пороге сна, возможно, под впечатлением судьбы какого-то только что погибшего на экране киноперсонажа (не помню), вдруг вспыхнул вопрос: «А я, что же, тоже умру?» И конечно, ребенок зовет маму в любой тревожной ситуации – наверняка она успокоит. Как это бывает всегда – наверняка и этой угрозы можно как-то избежать. Но это был не тот случай. И конечно, мама стала, как только и могла атеистическая мама успокаивать плачущего ребенка: мол, это случится еще очень нескоро, ты еще столько всего увидишь и в стольких местах побываешь.
И это-то было самым страшным – то, что самый близкий человек не только не может избавить от ужаса, но и не понимает даже о чем речь…
Ужас небытия здесь и сейчас, а не где-то и когда-то. В отношении него время и пространство абсолютно бессильны. Проживи хоть миллион лет, пересеки вдоль и поперёк галактику, но если в финале всё равно небытие, то нет принципиальной разницы исчезнуть прямо сейчас или через сколь угодно огромный отрезок времени.
Кто-то скажет: да нет, все же интересно побороздить галактику. Нет, интересно только тому, кто не пережил столкновение с Ничто. Ужас осознания исчезновения себя как самосознающего субъекта абсолютно леденящий и невыносимый. Он отзывается только лаем псов в беззвездной ночи тотального одиночества. Потому что ты понимаешь, что никто из твоих близких тебе тут не поможет. И ты на пороге бездны, которая готова тебя поглотить. Хуже того, с каждой минутой ты сползаешь в нее и уцепиться не за что…
Но вот что удивительно – полевые исследования свидетельствуют, что у многих этого опыта нет.
И те, кто его не имеют, могут резонно усомниться, что все вышеописанное – это эмоции и выводы детского сознания. Но это истинно так. Более того, не понятно, почему такое не происходит со всеми ста процентами детей. В чем тут дело? Конечно, вопрос этот в полной мере актуален по поводу родившихся в атеистических семьях. Ужас небытия может быть по-настоящему тотален только, если у маленького человека нет даже идеи Бога и бессмертия.
Смотрите, ведь это логически необъяснимо. Что есть человек? Это, помимо того, что двуногое прямоходящее, прежде всего самосознающее существо. Это его видовое отличие от всего окружающего природного многообразия. То есть, каждый человек – это Я. И в связи с этим не понятно, как человек может не ужасаться перспективе исчезновения? Если исчезновение самосознания его не особо тревожит, то где же тут хотя бы инстинкт самосохранения? А если инстинкты над этой областью не властны, то что или Кто властны?
А между тем нередко приходится слышать, что человека гораздо больше волнует утрата близких, а насчет исчезновения самого себя он не очень озабочен. Морально это, наверное, похвально. Но равнодушие к судьбе своего Я кажется загадочным. Тем более, что оно вопиюще контрастирует с такой яркой эмоцией по поводу угрозы исчезновения, возникающей у других, с виду точно таких же двуногих, что, по мнению, например, протестантского богослова и философа Пауля Тиллиха, ее вообще невозможно вынести сколько-нибудь продолжительное время.
Он пишет: «Тревогу порождает не мысль о том, что все имеет преходящий характер, и даже не переживание смерти близких, а воздействие всего этого на постоянное, но скрытое осознание неизбежности нашей смерти. Тревога – это конечность, переживаемая человеком как его собственная конечность… Это тревога небытия, осознание собственной конечности как конечности».
А вот страх, который ведом всем и каждому – это совсем другое. Страх – это как раз спасение от тревоги. Тиллих разбирает ситуацию в своем «Мужестве быть»: