Дмитрий Тараторин – Краткая история Ничто (страница 3)

Камю гениально точно формулирует суть: «Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями – второстепенно».

Не просто второстепенно, добавим, но вообще не имеет реально ни малейшего значения.

«Мир, который поддается объяснению, пусть самому дурному, – этот мир нам знаком. Но если вселенная внезапно лишается как иллюзий, так и познаний, человек становится в ней посторонним. Человек изгнан навек, ибо лишен и памяти об утраченном отечестве, и надежды на землю обетованную. Собственно говоря, чувство абсурдности и есть этот разлад между человеком и его жизнью, актером и декорациями. Все когда-либо помышлявшие о самоубийстве люди сразу признают наличие прямой связи между этим чувством и тягой к небытию», – развивает мысль Камю.

И обнаруживает поразительную вещь – о самом главном человек, и даже не просто человек, но «профессиональный мыслитель» думает загадочным образом мало.

И Камю указывает на то, от чего большинство пытается спрятаться, с чем пытаются совладать умы меньшинства, но что абсолютно невыносимо и для первых, и для вторых: «Человек сталкивается с иррациональностью мира. Он чувствует, что желает счастья и разумности. Абсурд рождается в этом столкновении между призванием человека и неразумным молчанием мира».

Проблема именно в нашем самосознании. Мы наделены им по загадочной причине (никакие модные когнитивисты не просветят вас на этот счет), выделены из всего окружающего нас мира, но если он таков, каким нам его представляет «научное знание», то это не дар, а проклятье. Конечное существо, жаждущее бесконечного, что может быть абсурднее? И что может быть смешнее? Но в этом цирке некому смеяться. Человеку не к кому апеллировать в пустой и равнодушной вселенной.

И вот это столкновение с абсурдом и порождает абсурдный, бессмысленный бунт, о котором говорит и Иван Карамазов, который, тем не менее, является единственно логичным ответом на абсурд мира.

И император Калигула в пьесе того же Альбера Камю говорит именно об этом:

«Калигула. Этот мир, такой, как он есть, невыносим. Следовательно, мне нужна луна, или счастье, или бессмертие, что угодно, пусть даже безумие – но не от мира сего.

Геликон. Этот принцип хорош сам по себе. Но ему невозможно следовать до конца.

Калигула. Ты ничего не знаешь об этом. Потому что еще никому и никогда не удавалось быть последовательным в чем-либо. Но может быть, просто достаточно до конца оставаться логичным».

Император хочет именно этого – быть до конца, до предела честным. И не прятаться в иллюзии:

«Эта правда совсем простая и совсем ясная, немного глупая, но ее трудно открыть и тяжело выдержать.

Геликон. И что ж это за правда, Кай?

Калигула (отвернувшись, равнодушно). Люди умирают, и они несчастны.

Геликон (после паузы). Ну, Кай, с этой правдой они научились ладить. Погляди вокруг. Она не портит им аппетита.

Калигула (неожиданно взорвавшись). Так вот, все вокруг меня ложь, а я, я хочу жить только в правде».

А правда в мире, где все и всё умирает только одна. Ее император и начинает реализовывать с железной логикой.

«Калигула. Теперь слушай. Во-первых: все патриции, все граждане Империи, располагающие какими-либо средствами – не важно, большими или малыми, это все равно, – обязаны лишить своих детей наследства, завещав все государству.

Управитель. Но, Цезарь…

Калигула. Я еще не давал тебе слова. Исходя из наших нужд, мы будем этих людей казнить в порядке свободного списка. В нужном случае этот список можно будет изменять – как нам заблагорассудится. И мы унаследуем все эти средства.

Цезония (высвобождаясь). Что это ты выдумал?

Калигула (невозмутимо). Порядок казней на самом деле не имеет никакого значения. Или, скорей, эти казни имеют равное значение, из чего вытекает, что значения они не имеют».

И, исходя из факта неотвратимости небытия, ему нечего возразить.

Или все-таки есть? Есть, например, такой аргумент, что люди, даже сознавая свою финальную обреченность, предпочтут протянуть свои годы более или менее в покое, а главное в любви.

И им вторят иные проповедники, которые утверждают, что в конечном счете все люди хотят одного – быть любимыми. Это напоминает, формулу из культового советского фильма «Доживем до понедельника» – «Счастье – это когда тебя понимают».

Но что есть любовь, если мы говорим не о влюбленности и прочих романтическо-физиологических проявлениях? Святой Фома Аквинский говорил, что любить – это значит желать блага другому ради него самого, а не ради себя. То есть когда мы жаждем любви, мы, в свою очередь, жаждем блага, которым нас кто-то одарит.

Но вспомним первичный опыт столкновения с Бездной, описанный в начале. Смогла ли спасти ребенка от ужаса небытия любовь матери? Нет, никоим образом. И это тоже фундаментальный экзистенциальный опыт, оказывающий, при его наличии, мощное формирующее влияние. Смысл его в том, что никакой человек не может дать тебе подлинное благо – бессмертие. «Никто не благ, как только один Бог», – говорит Христос.

И этот опыт не обесценивает любовь в высшем смысле, о котором еще поговорим, но делает совершенно несущественным фактор социального одобрения, симпатии к тебе других, «понимания» ими и обесценивает все прочие «морковки», которые вешает перед своими послушными «осликами» общество. Человеку, столкнувшемуся с Ужасом, общество не может дать НИЧЕГО ценного. Ничем не может купить его лояльность и добропорядочность.

Правда Калигулы

Но вернемся к нашим безумным римским императорам. Чем они нам важны и интересны? Дело в том, что именно в этот период мы вполне определенно фиксируем появление небытия. То есть, в каком смысле? В смысле его осознания. До римско-имперского периода мы не можем выявить с достаточной определенностью факт не наличия этой идеи, но постижения ее. Как философскую идею ее формулирует еще Парменид, но это не имело, разумеется, последствий сразу и непосредственно.

В традиционной греческой мифологии царство мрачного Аида и прочие постмортальные сюжеты – это все равно бытие. Безрадостное и тусклое в древнегреческом случае.

«Видел я и души Ахилла, Патрокла, Антилоха и Теламонида Аякса. Ахиллу рассказал я о великих подвигах сына его Неоптолема, и возрадовался он, хотя горько сетовал раньше на безрадостную жизнь в царстве умерших и желал лучше быть последним батраком на земле, чем быть царем в царстве душ умерших», – рассказывает хитроумный Одиссей, умудрившийся пообщаться с обитателями потустороннего мира.

Либо же посмертие может быть и такое, где возможны самые разные варианты дальнейшей участи души, как в Древнем Египте – с потусторонним судом Осириса.

Но не было во всех этих мифологиях фатальной перспективы именно аннигиляции Я. В том числе и потому, что выделение этого Я из коллективных общностей, осознание себя самого, своего личного бытия абсолютной ценностью проявляется со всей отчетливостью именно в греко-римской античности.

До тех же пор, пока человек не осознает себя в полной мере личностью, угроза аннигиляции Я для него не особо чувствительна, ведь он осознает себя как часть МЫ.

То есть, таким образом, обнаруживаем, что тоталитарные системы XX века – это попытка вернуться к дремучей архаике. Во времена, глубоко предшествующие Калигуле. И таким образом, просто спрятать небытие за псевдо-вечностью мега-коллективов – нации или пролетариата. Попытка обреченная. «Я» невозможно убить в лагерях и нельзя растворить в массовых парадах.

Калигула так полюбился Альберу Камю, поскольку, конечно, был королем абсурда, точнее, исходя из римского антуража – императором.

Чего стоит хотя бы знаменитый конь. Светоний пишет: «Своего коня Быстроногого он так оберегал от всякого беспокойства, что всякий раз накануне скачек посылал солдат наводить тишину по соседству; он не только сделал ему конюшню из мрамора и ясли из слоновой кости, не только дал пурпурные покрывала и жемчужные ожерелья, но даже отвел ему дворец с прислугой и утварью, куда от его имени приглашал и охотно принимал гостей; говорят, он даже собирался сделать его консулом».

Впрочем, конь-консул – это еще довольно невинно по сравнению с другими его «милыми чудачествами». «При жертвоприношении он оделся помощником резника, а когда животное подвели к алтарю, размахнулся и ударом молота убил самого резника. Средь пышного пира он вдруг расхохотался; консулы, лежавшие рядом, льстиво стали спрашивать, чему он смеется, и он ответил: „А тому, что стоит мне кивнуть, и вам обоим перережут глотки!‟»

Но тиранствуя по отношению к аристократии, он отнюдь не был милосерднее и к простолюдинам. «Во время закусок и попоек часто у него на глазах велись допросы и пытки по важным делам, и стоял солдат, мастер обезглавливать, чтобы рубить головы любым заключенным. В Путеолах при освящении моста <…> он созвал к себе много народу с берегов и неожиданно сбросил их в море, а тех, кто пытался схватиться за кормила судов, баграми и веслами отталкивал вглубь».

Конечно, Гай Калигула в описании Светония предстает не философом, решившим сознательно идти в абсурде до предела, а скорее просто буйнопомешанным, в чьих руках оказалась неограниченная власть. Но тем не менее, древнеримский источник подчеркивает, что для императора не существовало никаких святынь, никаких высших ограничивающих факторов.