Дмитрий Тампио – Два Рузи (страница 5)

– Свою роль в истории, которую начали не вы. – Сторож встал, его высокая фигура отбросила на стену огромную тень. Он подошёл к окну, уставился в темноту. – Ваш отец думал, что он охотник. Но в конце понял: он сам был добычей. Имя охотилось на него. Питалось им. А теперь очередь за вами.

– Нам нужно время, – сказал Рузи Давыдов. – Прочитать дневник. Понять.

– Времени может не быть. Полиция уже знает об убийстве. Рано или поздно они придут сюда. А Имя не любит лишних глаз.

– Вы думаете, будут ещё убийства?

Сторож медленно обернулся. Лицо – непроницаемая маска, но в глазах читалась уверенность, от которой становилось страшно.

– Цикл должен завершиться. Два носителя. Один должен принести жертву. Или сам стать ею.

Рузи Белов вскочил, стул с грохотом опрокинулся.

– Я не собираюсь никого убивать! И умирать не собираюсь!

– Намерения не имеют значения. – Голос Сторожа был холоден, как лёд. – Имя обладает волей, сформированной из воли вашего отца и всех, кого он вовлёк. Оно найдёт путь.

Он взял фонарь.

– Я дам вам эту ночь. Тетрадь – ваша. Комната наверху – ваша. Ищите ответы. Но помните: некоторые ответы страшнее вопросов.

– А вы?

– Буду сторожить снаружи. На случай, если тени решат проявить настойчивость.

Он вышел, прикрыв дверь. В комнату ворвалась струя холодного воздуха, пламя лампы заметалось, тени на стенах заплясали.

Долго молчали.

– Он сумасшедший, – наконец сказал Рузи Белов. Но в голосе не было убеждённости.

– Тогда объясни нож в кармане. Объясни свои сны. Объясни, почему мы здесь, с одним именем. И почему отец двадцать лет назад предсказал нашу встречу.

Поэт опустил голову, сжав виски пальцами.

– Не могу.

– Я тоже. – Рузи Давыдов встал. – Значит, остаётся одно: читать.

Они поднялись на второй этаж. Свеча догорела, остался только восковой запах. Но фонарь Сторожа они взяли с собой. Его холодный свет выхватывал из темноты углы комнаты, пустые полки, пыльные папки – и тетрадь на столе.

Рузи Давыдов сел в кресло, открыл обложку. Поэт встал рядом, опершись на стол, глядя через плечо.

«Сегодня день рождения старшего. Рузи-старшему исполнилось двадцать. Анна… моя Анна, мать старшего, пошла стирать бельё на реку. Вечером. Я просил не ходить… не вернулась. Нашли утром на мелководье. Лицо спокойное. Но я знаю: это он. Рузи. Забрал её, чтобы ударить по мне. Чтобы сломать. Превратить в того, кем я становлюсь.»

Рузи Давыдов почувствовал, как в горле встаёт горячий ком – мамина смерть была частью проклятого узора…

– Дальше, – тихо сказал Рузи Белов. Рука легла на плечо брата – твёрдое, тёплое прикосновение в мёртвом доме.

«Моему старшему – двадцать. А младшему сегодня исполняется семь. Он ещё совсем маленький, не понимает, что происходит, но уже чувствует. Я иду к реке. Туда, где всё началось. Если не вернусь – значит, Рузи победил.

Простите меня, сыновья мои. Особенно ты, маленький… ты даже не сможешь вспомнить моего лица.»

Дальше шли чистые листы. Но в самом конце, после десятка пустых страниц, лежал вложенный отдельный листок. Другой почерк – мелкий, аккуратный, женский, выведенный карандашом.

«Я – Адель. Знала вашего отца. Имя Рузи – не просто имя его врага. Это имя духа, древней сущности, что существовала здесь задолго до того человека. Тот был лишь оболочкой, временным носителем. А дух вечен. Он ищет новых хозяев. Сильных духом, но повреждённых болью. Ваш отец, с его жаждой мести, стал для него идеальной пищей. А теперь дух ищет вас. Двоих. По законам, которые не мне менять, один из вас станет проводником воли духа. Второй – жертвой. Это закон равновесия. Вы не можете убежать. Но можете выбрать, кто будет кем. Ищите меня в лесу, у старой каменной усадьбы в трёх верстах от ветряной мельницы. Если хватит духа узнать окончательную правду.»

Рузи Давыдов закрыл тетрадь. В комнате стояла тишина – такая глубокая, что в ушах звенело.

– Что будем делать? – голос Белова был усталым, сломанным.

– Не знаю. – Рузи смотрел на пожелтевшие листы. – У нас два пути. Бежать, как завещал отец. Или искать эту Адель.

– И что ты выбираешь?

Рузи посмотрел на брата. На его испуганные, но упрямые глаза, на руки, сжатые в кулаки. На человека, которого не знал три месяца назад, но который теперь был единственным, кто понимал его до самой сути.

– Я бежал двадцать лет. От памяти о матери, от вопросов об отце, от себя. Строил стены. И ничего не изменилось. Правда всегда догоняет.

– Значит, идём к Адель?

– Идём. Но не сейчас. Сейчас нам нужно отдохнуть.

Они устроились на полу в дальнем углу, подстелив мокрые куртки. Фонарь поставили между собой, выключили, чтобы сберечь заряд. Лампа осталась внизу.

Тьма снова накрыла их. Но теперь она не была чужой.

– Рузи? – тихо позвал поэт.

– Да?

– Если всё это правда… если одному из нас суждено стать жертвой или орудием… пусть жертвой буду я.

Рузи Давыдов резко повернулся в темноте.

– Нет. Что за чушь?

– У тебя есть дело. Ты врач, помогаешь людям. Ты нужен. А я… пишу стихи, которые никто не читает. Моя жизнь не стоит того.

– Замолчи. – Голос прозвучал жёстко, почти грубо. – Не говори таких вещей. Мы выберемся вместе. Найдём способ.

– Но если другого выхода не будет…

– Будет. Я врач. Я ищу обходные пути.

Он сказал это с уверенностью, которой не чувствовал. Но нужно было, чтобы в неё поверил брат.

Из темноты донёсся тихий вздох.

– Хорошо. Вместе.

Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. Ветер утихал. Старый дом поскрипывал, укладываясь спать. Где-то капала вода с прогнившей крыши.

Рузи Давыдов лежал на спине, глядя в невидимый потолок. В голове проносились обрывки прочитанного: мать, уходящая в воду; отец, склонившийся над столом; силуэт в окне; пустые глаза Сторожа.

И между этими образами, как чёрная нить, – Имя. Рузи. Его имя. Имя брата. Имя того, что начало всё это.

Он чувствовал, как что-то шевелится глубоко внутри. Не страх, не ярость. Что-то древнее, тёмное, дремлющее. Оно просыпалось, прислушиваясь к эху, которое они создавали своим присутствием.

Рядом дыхание поэта стало ровным – он уснул, сражённый усталостью.

Рузи закрыл глаза. Сон не шёл. Мысли метались, как птицы в клетке.

И тогда он услышал шёпот.

Тихий, едва различимый, похожий на шелест сухих листьев. Он шёл не из комнаты, не из коридора. Он звучал внутри, в самой глубине черепа, за глазами.

«Рузи… ты уже так близко… к истине… к себе…»

Голос был до боли знакомым. Свой, но чужой одновременно.

«Не бойся… прими её… стань ею… и станешь свободным…»

Он резко сел, схватившись за голову. Шёпот стих, оставив только звон в ушах и бешеный стук сердца.

В комнате было тихо. Брат спал. Фонарь лежал холодным куском пластика. За окном – предрассветная мгла.

Он медленно лёг, глядя в чёрный потолок. Сердце колотилось, отдаваясь в висках.